-- Да, я знаю. И очень люблю ее. Я слышалъ Клингера...
-- Да!?-- вскрикнулъ вдругъ Костычовъ.-- Ну -- вотъ! вотъ! Я -- его ученикъ. Но ты не подумай, что я... Куда мнѣ! То -- былъ виртуозъ, знаменитость, и (знаешь?) почти неизвѣстная... Онъ убѣгалъ эстрады. И все -- чванство и глупая спесь генерала... И я удивленъ, что ты его знаешь и слышалъ...
Я разсказалъ ему, какъ это сталось, и передалъ кстати и о моемъ впечатлѣніи игры Клингера. Костычовъ жадно слушалъ. Онъ, видимо, обожалъ этого сѣдого семидесятилѣтняго старика, который, помимо гитары, не признавалъ ничего на свѣтѣ, все отдалъ ей, и цѣлыя 50 лѣтъ (цѣлые полвѣка!) ухлопалъ на музыку, которую рѣдко кому приходилось и слышать... Чудаковатый старикъ и не искалъ слушателей -- бѣжалъ даже ихъ,-- и всѣ эти долгіе годы чудная гитара его рыдала, молила кого-то, одна, въ пустой, мрачной комнатѣ стараго, одинокаго, забытаго всѣми холостяка. Одни ученики (ихъ было немного) посѣщали его. Клингеръ кончилъ трагически: параличъ разбилъ ему руки...
-- О, какимъ иногда сладострастно-жестокимъ бываетъ этотъ коварный и глупый случай!-- сказала вдругъ Зина.
Костычовъ покосился -- и снова свернулъ на гитару, на музыку, пѣнье...
-----
Братъ и сестра не. спѣшили начать. Костычовъ говорилъ, что Зина любить пѣть вечеромъ, иногда даже -- въ совсѣмъ темной комнатѣ; и что онъ -- нарочно для этого -- выучился аккомпанировать нѣкоторыя, особенно ею любимыя, вещи на память -- безъ нотъ.
Я боялся, что намъ помѣшаютъ (пріѣдутъ, пришлютъ отъ больного) -- и съ нетерпѣніемъ ждалъ ихъ обычнаго часа. Зину хотѣлось мнѣ слышать...
А Костычовъ все еще продолжалъ съ увлеченіемъ говорить о гитарѣ, о Клингерѣ, и вообще -- о музыкѣ. Я зналъ и раньше, что онъ музыкаленъ, но не думалъ, что онъ такой завзятый меломанъ. Онъ въ первый разъ обернулся ко мнѣ этой стороной,-- и я начиналъ понимать -- на чемъ отводилъ душу, на что опирался этотъ замкнутый въ себя человѣкъ. Да, правда,-- музыка, страсть къ ней и была той бухтой, тѣмъ якоремъ, о которомъ неосторожно обмолвилась Зина...
Стало темнѣть. На горизонтѣ сгустились мрачныя, мѣдно-красныя тучи. Но было попрежнему тихо, безвѣтренно. Звѣзды украдкой мигали, несмѣло борясь съ угасающимъ свѣтомъ отходящаго къ западу дня. И далеко въ небѣ, тамъ -- на окраинѣ, быстро вдругъ помотнулась зарница -- отблескъ далекой, неслышной грозы. Ночная птица, отрывисто и мелодично посвистывая крыльями, скользнула мимо террасы, и снова вернулась -- и снова послышался (сбоку, близко) этотъ прерывистый, вкрадчивый и мѣрно-стихающій свистъ...