Мы тонули в сладкой тайне,
Нам казалось: мы не жили,
Но когда-то Heinrich Heine
В стройных строфах пел про нас!
В этих же тонах написана бесподобная поэма "Исполненное обещание", посвященная памяти Жуковского. По временам поэту даже кажется, что именно в такой любви лежит примирение всех раздирающих душу диссонансов, искупление самых безнадежных падений (диалог "Возвращение", стихотворение "Первые встречи"). Но рядом наталкиваемся на признание, что эти настроения не имеют над душой поэта действенной силы:
А в сердце дрожат невозможные, чистые,
Бессильные грезы ненужной любви...
И этому признанию мы охотно верим: подавляющее большинство вдохновений поэта доказывает, что он не любит, а покоряет. Его и тут прельщают борьба и внешняя победа, а не возможность глубокого духовного общения и интимной слиянности двух личностей. Раз победа одержана, ему нечего больше делать с побежденной. Он бросает ее и стремится к новым победам, видя в этом не признак своей душевной скудости и бессилия, а рассматривая и это странствие как одну из разновидностей общего стремления вперед -- от достигнутого к недостигнутому. Разумеется, только на почве роковой самозамкнутости может возникнуть такая аберрация, и в свою очередь эта аберрация лишает поэта возможности повернуть на тот путь, который вывел бы его из душного лабиринта безнадежной уединенности.
Сводя всю любовь к одному моменту физического обладания, Брюсов, естественно, переносит на этот момент весь тот длительный процесс, который Достоевский связывал с "любовью-учительницей". Брюсову кажется, что чудо возрождения, чудо прозрения слепой души должно совершаться мгновенно в полной мере, что на груди своей случайной милой он сразу "уловит Господень лик". Именно мгновенный припадок страсти разумеет Брюсов под термином "любовь", когда утверждает, что любовь роднит бессильного человека с мировым началом и вскрывает святую глубину индивидуального. Именно страсть рисуется поэту богоборческим путем к богопознанию.
Водоворотом мы схвачены