По поводу этих дифирамбов молчанию и внешнему неблагообразию скептический барон Тоодрабе-Граабен замечает Дарьяльскому:
-- Вы, молодой человек, не только чудак, но вы вдобавок еще и косноязычный чудак... Говорят о чреватом молчании, потому что не умеют членораздельно выражаться...
-- Неправда! Неправда! -- беспомощно восклицает Дарьяльский.
-- К сожалению правда, -- возражает беспощадный барон: -- вот вы, молодой человек, по-видимому, принадлежите к интеллигенции, а посмотришь на вас -- мужик мужиком: это потому, что подлинная культура вам не под силу; оттого вы и чудачите...
Столь же убийственные вещи говорит хлыстовствующему символисту сельский дьячок. Когда Дарьяльский, в порыве внушенного ему Кудеяровым экстаза, вещает о славе Божией, в хмельном плясе являемой, дьячок ему замечает не в бровь, а прямо в глаз:
-- Христос с вами, Петр Петрович! Какая там слава Божия! Этак всякий пьяница, гласящий из кабака, -- глашатай: так ведь это бывает у хлыстов, ни у кого иного; срамное веселие свое почитают за духовное озаренье...
Как ни "чудачит" Петр, а слова дьячка и барона на него действуют: ловит он себя на том, что уличает его в безумии внутренний голос и что голос этот -- подлинный голос его души. Но тут же увертывается Петр за соображение, "что тот, поймавши его голос, есть голос искушающего его беса".
Через минуту "бес" снова принимает облик барона и говорит ему рассудительно:
-- Вы -- человек запада; ну, чего это пялите на себя рубашку? Вернитесь обратно!
-- Отыди от меня, Сатана, -- бунтует Дарьяльский, -- я иду на восток!