Но что дѣлать, гдѣ взять начало, гдѣ отыскать для всѣхъ другіе пути, я понять не могу? Мы мирные жители да, насъ взяли иди, и все тутъ.
Позвольте, а вашъ долгъ, ваша обязанность, передъ родиной, государствомъ. Неужели вы до сихъ поръ не можете осмыслить -- понять. И размаха въ этой пѣснѣ, въ этой дружнотѣ, въ этой радости съ которой люди двигаются на встрѣчу смерти. Вѣдь это же вторая юность.. Вторая?
-- А--аа... Ну ну, что же. тутъ плохого. Все худшее осталось здѣсь. Лучшее бьется -- живетъ ярко, а худшее прозябаетъ, тихонько выглядываетъ на новыя формы жизни. Думаетъ, придется ли потомъ хотя, бы жить по старому, боится, боится.
Здравствуй же новая жизнь, по другому я смотрю на нее!
Есть что-то большое во всемъ предо мной и я перешагиваю порогъ въ это новое и говорю -- "да будетъ! Итти... Итти!!! Но, такъ ли это, такъ ли?
21. IV. Помощь оказывается соломинкой, за которую нельзя умереть... я вдругъ будто проваливаюсь въ черную, глубокую пропасть, на днѣ которой начинаю маршировать, бѣгать съ стальнымъ предметомъ въ рукахъ и вталкивать его во что то мягкое, имѣющее также какъ и я -- руки, и ноги, и голову, въ которую вставлены два большихъ глаза, которые и смотрятъ на меня во всю, словно пронзаютъ, что-то ждутъ спрашиваютъ?
22. IV. Я много толковалъ. Ихъ было двое, они уже освободились ввиду учета и ихъ лица были самодовольно упитаны и вдругъ я прочиталъ въ ихъ глазахъ одно -- "поди-ка, теперь ты, а мы свое отбыли"! Пропалъ ихъ страхъ. Строгая взвѣшанность, оцѣнка. Они разсуждали о томъ, чтобы продолжать войну до конца, бить нѣмца,-- о нашемъ славномъ войскѣ, о подъемѣ и т. д. безъ конца, и не понимали самаго главнаго, что они живые и не чувствуя сами, могутъ ли разсуждать?
И тоскливо, тяжело было у меня, глядя на нихъ на душѣ.
За стаканомъ чая, или за обѣдомъ для пищеваренія пріятно разсуждать о чужой шкурѣ. Не оцѣнивать каждаго слова, каждаго поступка-шага, вали за счетъ чужой.
Господи, какъ мнѣ хотѣлось крикнуть -- стойте, что вы дѣлаете, зачѣмъ вы переполнили ямы людской кровью! зачѣмъ?