Но ихъ уже захватили свои мелочные, обыденные, житейскіе вопросы, имъ они были много дороже того, что гдѣ то далеко происходило жестокое, безсмысленное, неслыханное. Вѣдь не они участники, они только зрители и имъ чѣмъ ярче зрѣлище, тѣмъ интереснѣе. Гдѣ отвѣтъ всему?
Милліоны людей ополчились другъ противъ друга, разныхъ и единыхъ вѣръ. Что ими руководитъ, ужъ не вотъ ли эта масса безучастныхъ зрителей.
Ибо на войнѣ человѣкъ есть пылинка, ниже пылинки и цѣнности жизни нѣтъ. Цѣнность? Кто побывалъ -- тотъ пойметъ, что разговору о достоинствѣ, о цѣнности быть не можетъ, все должно быть выкинуто. Простая машина заводимая механически и все тутъ. Отсюда и взглядъ упрощается -- во время накормить машину, во время дать смазку-передышку, это пожалуй, да и то не всегда, вѣдь иногда необходимо за неимѣніемъ времени послать и безъ передышки, пусть лучше поскрипитъ, потомъ, въ лучшія времена, если вытерпитъ, смажемъ, если же нѣтъ, будетъ поставлена другая. Но надъ этой машиной долженъ стоять кто-то, который по своему усмотрѣнію пускаетъ ее въ ту, или другую сторону.
23. IV. Больше я уже не увижу ни тополей, ни лѣсовъ, ни этого свѣтлаго неба. Боже мой, какъ для меня не понятно-чужды эти слова-рѣчи: о ружье, аттакѣ, нападеніи объ отданіи чести и какъ я чувствую, что все мое существо возмущается противъ этого насилія, я не понимаю, ничего не могу подѣлать -- узка клѣтка, все уже и уже она. Все больше и больше меня втискиваютъ, подгоняютъ, подхлестываютъ противъ моего желанія, въ то время, когда всѣ фибры всего моего существа протестуютъ-жаждутъ иного.
Въ то время, когда меня рветъ отъ сѣраго сукна, отъ вида ружья, отъ бряцанья-стука, та-же тюрьма, только еще и съ увѣренностью,-- что убьютъ. Осужденный на смерть. А эти подогрѣванія продолжаются. Идите, идите, за вами честь, за вами слава и все что ждетъ отъ васъ родина. О Боже мой, гдѣ мнѣ найти силы, для всего обрушившагося на меня, кому я скажу, о всемъ томъ, по чемъ скорбитъ моя душа. Зачѣмъ мнѣ это ружье втыкать въ тѣло другого, такого же какъ я? Горько, тоскливо, тяжёло!
23. IV. Вечеръ. Рядомъ лежитъ онъ, дядька.-- Пѣхота! а лучше бы тому человѣку на свѣтъ не родиться, который попадетъ въ пѣхоту, кто не знаетъ, что такое пѣхота? Навьючатъ на тебя -- сумку, палатку, лопатку, топорикъ и тащи, я ружье, а патроны? О, Господи, и какъ эти люди додумались до этой пѣхоты, самъ онъ на лошади, фельдфебель на двуколкѣ, а ты шагай и шагай.
24. IV. Мать вязала, перебирая спицы. Блѣдныя уста шептали счетъ, а длинные худые пальцы дѣлали заученныя автоматическія движенія. Мужъ тамъ пишетъ письма -- живъ чего же болѣ. Какъ бы знали что будетъ война, не строили бы избу, а такъ у своихъ пережили бы.
А то дворъ остался незагорожеинымъ -- сама съ ребенкомъ, выдали на обсѣмененіе три пуда, а чего на три пуда, одинъ осьминникъ. Пособіе два рубля тридцать копѣекъ на меня, да на ребенка по девяносто копѣекъ выдаютъ. Комитетчики!
24. IV. Вечеръ. Мнѣ кажется и не мѣсяцъ и не два прошло съ тѣхъ поръ какъ меня забрали въ ополченіе. Я потерялъ счетъ днямъ, себѣ и мнѣ кажется то была сказка, что я когда то сидѣлъ за столомъ окруженный тетрадями, книгами, лицами глядящихъ на меня съ фотографическихъ портретовъ. Что въ окно стучалась сирень, а издалека по ночной тишинѣ доносились тихіе звуки гитары. Вѣдь я теперь не принадлежу себѣ, я только рабъ включительно до мозга костей. Я продаю свою кровь, тѣло и не спрашиваю, по чьему почину и кому это нужно?
25. IV. Когда говорятъ эти офиціальные лица-батюшки, начальники станціи, купцы, офицеры -- казеннымъ языкомъ, тянутъ тянутъ китайщину,-- весь свѣтъ сжать въ кулакъ, тогда сжимается моя душа, и я хочу одного, молчать.