26. IV. У того, высокаго, огромнаго, плечистаго рыжаго утащили пятнадцать рублей во время сна. Вырѣзали изъ кармана подштанниковъ и онъ плакалъ, какъ малый ребенокъ -- закапалъ всю бумагу, конвертъ, когда я ему писалъ письмо съ просьбой о присылкѣ денегъ. Тяжело было просить у бабы, на рукахъ которой четверо ребятъ.-- "И сама если вздумаешь ѣхать, то пиши скорѣй, чтобы не ошибиться зря, если возможно будетъ, я тебѣ отстукаю телеграмму, когда насъ отправятъ. Эта сѣрая шинелька на мнѣ. Тюфяковъ нѣтъ, спимъ прямо на полу. На что они нужны, два дня, какъ отобрали, въ походъ собираться скоро. Врачъ, чиновникъ, офицеръ, писарь все это военная аристократія предъ нами. Всѣ они имѣютъ мало-мальски сносное существованіе -- кровать, постель и пока до смерти еще они будутъ чувствовать себя людьми. Есть маленькая свобода, есть средства, т. к. всѣ они получаютъ жалованье -- прогонныя и т. д. А я сѣрая шинелька имѣю шестьдесятъ копѣекъ въ мѣсяцъ, да бурду жидкую, которую хлѣбаю оловянной ложкой, и уже задолго до смерти я чувствую ее, смерть, потому режиму, что окружилъ меня. Сказать некому, повѣдать тоже, одна надежда -- на миръ...
-- Господи, соверши великое чудо пошли миръ, молился съ большой бородой -- сорока четырехлѣтній ополченецъ изъ запаса.-- "Папаша, папаша, ты какъ думаешь, скоро что ли онъ будетъ. О, Господи, Господи, что же это такое? И смотрятъ глаза деревенскаго парня каждому въ ротъ. А рядомъ жадныя физіономіи избавившіеся тѣмъ, или другимъ путемъ, кричатъ задыхаясь съ пѣной у рта:-- "мы пройдемъ до Берлина, уничтожимъ вдрызгъ Германца, жадно спѣшатъ набить карманы, на великомъ чужомъ несчастьѣ. А деревенскій парень твердитъ и твердитъ -- "папаша, а папаша ты старый, ты долженъ знать скоро ли?
26-IV Вечеръ... Приказъ по войскамъ. По главнымъ улицамъ нижнимъ чинамъ воспрещается ходить. Нельзя. Ополченіе это не военщина. Въ три недѣли нельзя сдѣлаться солдатомъ, а ихъ дѣлаютъ. Подъ арестъ на гауптвахту, пожалуйте за каждую малость. Огородникъ дѣлаетъ огородъ дѣлаетъ медленно, осторожно. Вспахиваетъ поле, удобряетъ насколько можетъ. А ополченецъ сразу шелъ и маршировалъ.-- Я страдала день и ночь, выстрадала сына, дочь. И въ лодкѣ вода, и подъ лодкой вода, дѣвки юбки подмочили, перевозчикамъ бѣда. Тупые, русскіе подневольные мужики-кадровики поднимали чѣмъ свѣтъ ополченца, заставляли пѣть и гоняли, гоняли безъ толку -- смысла. Пой... черти... пой!..
-- Милъ уѣхалъ мнѣ такъ больно, тоска на грудь мою легла, шутить смѣяться не могу...
28-IV. Боже мой. И вдругъ промелькнула, поднялась предо мной завѣса, иной свѣтлой жизни. Работа красивая въ которой трепещутъ всѣ фибры души-тѣла, полная любви, зовущая къ жизни, а не это изученіе искуства зовущаго къ смерти, разложенію убійству другого.. Бр.. рр.. и я почувствовалъ, какъ все во мнѣ задрожало, запѣло отъ поднявшейся завѣсы, но она сразу задернулась, кончилось. Грязное бѣлье, насѣкомыя, лежанье въ повалку плотно рядомъ съ такими же потными распаренными тѣлами, какъ и мое тѣло. Грубые окрики, похоже было на сарай, гдѣ содержался убойный скотъ и только изрѣдка воспоминаніе мужика о посѣвѣ, о жизни деревни, разгоняли эти тучи!
29-IV. Послѣ войны, что будетъ? Ничего не будетъ, только наложатъ съ нашего брата еще налоги, еще тяжелѣе будетъ. Они и сейчасъ, спервоначалу войны относились терпимо, а теперь чуть-чуть -- на гауптвахту, пошелъ полъ-оборота на-право. Ать.. два!.. Эти испуганныя лица съ раскрытыми ртами, съ закрытыми глазами.
-- Необходимо, чтобы у Сибири былъ свой мѣстный парламентъ, у Кавказа тоже свой, у Польши, у Малороссіи, у Средней-Азіи и выбирался изъ мѣстныхъ парламентскихъ съѣздовъ -- въ Петроградѣ, или Москвѣ одинъ общій... Кто это твердитъ... Мѣстные парламенты, срочно, съ мѣста въ карьеръ, принялись бы строить желѣзныя дороги, заводы, фабрики, школы, распредѣлять налоги и т. д. А то, извольте ли видѣть изъ Владивостока, да выѣзжайте-ка въ Петроградъ, за двѣнадцать тысячъ верстъ докладывать о своихъ нуждахъ. Онъ говорилъ и говорилъ и опять раскрывалась завѣса, и опять до безумія хотѣлось жизни...
Жить, жить, жить...
30-IV. День ополченца.
Въ четыре часа утра несется команда, дежурнаго по ротѣ. Вставать!.. Пошелъ за кипяткомъ. И груда разгоряченныхъ тѣлъ вскакиваетъ съ пола, плескаетъ себѣ въ лицо и спѣша, пьетъ на скорую руку кипятокъ. На занятіе! Раз... два... раз... два... Словесность... садись... Этотъ осатанѣлый ежедневный счетъ гулко несется по казармамъ. Докладъ дневальнаго ротному -- о количествъ ополченцевъ: столько-то на лицо, столько то въ лазаретѣ, столько то на гауптвахтѣ. Унтеръ осматриваетъ -- "подтянись, чего выпустилъ пузо... Ишь"...