Маршъ, маршемъ... два часа гонянья, когда ничего не имѣешь своего собственнаго, все казенное, заранѣе установленное, и отдыхъ на полянкѣ лужайкѣ, опять словесность, потомъ опять ряды вздвой, разсыпной строй и когда возвращаются на обѣдъ, пѣсни широкія, могучія, русскія пѣсни, когда забываешь все, кто ты есть, зачѣмъ идешь, зачѣмъ попалъ сюда и когда вдругъ оборвется пѣснь и вновь посыпятся -- раз... два... ногу... ногу... чортъ! Кажется, что ты упалъ въ какую то кишащую червями яму и самъ ты червь и кто-то ходитъ и давитъ и меня, и рядомъ такихъ же, какъ и я червей, и никто изъ насъ ни звука протеста, слишкомъ нѣтъ свѣта, чтобы вспомнить о свѣтѣ, о другихъ формахъ жизни. Послѣ обѣда, опять снова... ать... два... ать... два... разсчитайся? Чужое совершенно ненужное дѣло, отъ котораго хотѣлось бы закрыть глаза и бѣжать, бѣжать безъ оглядки, или сѣсть и кричать, кричать и день и ночь людямъ, что убійство, есть всегда убійство самое нехорошее, самое нечеловѣческое дѣло. Сердце, бѣдное сердце, сжатое въ комокъ. Небольшой отдыхъ,-- садись на часъ. словесность. Потомъ часъ ружейные пріемы. Съ колѣна, съ плеча, на руку, съ земли... Когда рота построена, команда -- "направо, равняйсь. Разсчитайся... Первый, второй потомъ рота выравнивается -- ряды сдвой... Стройся, въ взводную команду, по отдѣленіямъ. Первый, за второго, четвертый за третьяго. Шагъ на мѣстѣ, двойной шагъ впередъ, назадъ, влѣво, вправо, закройся отъ непріятеля. Захожденіе, ружейные пріемы.
Заходить въ затылокъ что-бы красиво было, существуетъ здѣсь для начальства умри на мѣстѣ, а на позиціи, какъ придешь совсѣмъ другое тамъ остаешься глазъ на глазъ одинъ самъ съ собой, вѣрнѣе съ своей смертью". Пой пѣсни, а иначе если не хочешь бѣгомъ, арш... ать... два... кругомъ аршъ!.. Самъ стоитъ, а мы бѣгаемъ и бѣгаемъ ровно сумашедшіе вокругъ -- лошадь на кордѣ такъ не бѣгаетъ какъ мы. По шоссѣ очень плохо, всѣ ноги въ кровь давно сбились.
Военная служба требуетъ все во время -- обѣдъ, ужинъ, а тутъ ноги сбились и за обѣдомъ бѣжать не хочется, за кипяткомъ далеко версты двѣ. Впрочемъ кипятокъ отмѣняютъ, скоро въ походъ.
Бабы продаютъ сало, коржики, хлѣбъ, хорошо-бы купить, да жалованье мало, двѣ копейки въ день.
30. IV. Вечеръ. Мой племянникъ было ихъ двое, у одного бѣльма на глазахъ, плохо видитъ, а второй какъ яблочко налитое. Отецъ его старикъ семидесяти лѣтъ и мать тоже, такая же старая. Какъ взяли его гожаго, такъ отецъ изъ ружья охотничьяго съ горя бацъ, прямо черезъ горло въ мозгъ. Упалъ убитый своей рукой, а его гожаго то, все таки, взяли, гоняли, такъ, что ноги всѣ въ крови, говоритъ и лучше-бы мать не родила на свѣтъ, чѣмъ такъ маяться, мучиться. Гоняли съ ранняго утра до поздней ночи полтора мѣсяца. Узнай все, что надо узнать за три года, а потомъ на позицію. Ранили, ребра вышибли, только три дня и былъ въ бою, умеръ не донесли до лазарета. Ну, мать скучать, онъ къ ней видно и сталъ по ночамъ являться -- задушилъ. Что подѣлаешь, остался только одинъ слѣпой милостыню собирать, подавать некому, ухаживать водиться съ нимъ развѣ есть кому. О, Господи, Господи и сколько изъ нашего села убитыхъ и раненыхъ нѣсть числа!
31. IV. Скучно, грустно, тоскливо.
Я остался одинъ, слушаю пѣснь. И какъ будто давно съ нею жилъ. Сумерки шумъ, гамъ, суета сжимается сердце. Кончено, когда я переступилъ порогъ зданія казармы, я понялъ что моя личная воля, осталась тамъ за порогомъ, что больше уже я самъ себѣ не принадлежу, всякій кто имѣетъ хоти бы часъ въ сутки, на который другой не посягаетъ, еще имѣетъ проблески индивидуализма, но когда всѣ двадцать четыре часа отданы и не оставлено ни минуты. Кончено. А тягучая, грустная пѣснь покрываетъ выливаетъ все. "Ночи темныя, тучи грозныя, собирались вокругъ, наши храбрые ребята со ученьица идутъ...-- А... А... А... И счастливый тотъ мальчишка, который службы то не зналъ, а я бѣдный и несчастный сейчасъ на службѣ нахожусь. Въ солдатахъ по три дня не ѣвши и радъ сухому сухарю, придешь въ квартиришкѣ холодной, въ три погибели согнешься на жесткомъ полу.
-- Ать... два... аать... два... Ногу... ногу... дьяволъ не ту. Чортъ...-- Слеза на грудь мою скатилась, послѣдній разъ прощай сказалъ. Прощай отецъ и мать родная, простите сына своего. Сѣдлай отецъ коня гнѣдого съ черкесскимъ убраннымъ сѣдломъ. Я сяду на коня гнѣдого, поѣду въ чужую дальную сторону. Узнай когда я ворочусь опять на родину свою?-- Ать... два... ать... два!.. И вдругъ я опять схватилъ, понялъ этотъ высшій синтезъ, что двигаетъ въ бой, объединяетъ и заставляетъ биться до послѣдняго издыханія. Пѣснь подсказала мнѣ. И вдругъ ясная, цѣльная прекрасная родина, собранная по маленькимъ кусочкамъ предками встаетъ всей мощью предъ утонченнымъ, напряженнымъ моимъ взоромъ. И я понимаю -- осязаю смыслъ борьбы и уже въ туманѣ мелькаютъ отдѣльно лица, классы обманъ, грубое насиліе солдатчины. И въ пѣснѣ, какъ въ молитвѣ, осязаются эти маленькія крупинки, что когда то дала моимъ предкамъ, а въ мѣстѣ съ ними и мнѣ, родина. И теперь онѣ крупинки -- блага родины, увеличиваются и увеличиваются, дѣлаются огромными и двигаютъ, двигаютъ меня, даютъ силы держать ружье.
31-IV Вечеръ. Звонъ... Гулко, мощно, сочно разносится звонъ. Тяжелый, густой, отрывистый басъ собора, нѣжносеребристый альтъ архіерейской церкви, мягкій, бархатистый баритонъ Петра и Павла, тонко-крикливый, звонкопронизываіощій, женскаго монастыря, все смѣшалось въ веселомъ раннемъ утрѣ. Въ синемъ небѣ котораго рѣяли жаворонки, а звонъ лился и лился, все мѣшая и впитывая въ себя, звалъ, манилъ и покрывалъ всѣ остальные звуки, напоминалъ о какихъ то иныхъ, совсѣмъ не похожихъ на эти сейчасъ наши формы жизни. Ты гражданинъ, ты долженъ -- обязанъ отдать руку, ногу, ребро, голову, за право жить въ своей родинѣ, за право ея чести и свободы. Въ древности приносили себя въ жертву, дѣлали -- наносили сами себѣ раны въ особыхъ храмахъ богинѣ -- "Астарты", теперь это должно дѣлать въ честь Бога "Родины". Но вѣдь есть счастливыя страны, которыя не приносятъ этихъ жертвъ -- Америка, Австралія и не будутъ приносить. Чѣмъ счастливѣе ихъ народъ?
-- "Папаша, а папаша.-- И какому Богу молятся тѣ страны въ которыхъ войны не бываетъ. Скоро ли кончится война, скоро ли будетъ миръ. Видишь безъ ногъ остался голова разбита, куда я теперь дѣнусь. Простодушные глаза деревенскаго парня продолжаютъ смотрѣть на меня?