-- Завтра пришлю; скажи имъ всѣмъ, что завтра.
-- Знаемъ мы ваши завтра,-- проворчала Маланья:-- давно вы насъ завтраками-то кормите.
-- Ахъ ты, дура, да ты какъ смѣешь,-- загорячилась старушка.-- Тебѣ говорятъ завтра: ну, и жди. Сегодня не выдали мнѣ пенсіи изъ казначейства, много народу было, 1-ое число.
-- Знаемъ мы ваши пенсіи -- продолжала кухарка: -- лучше бы дома сидѣли, чѣмъ башмаки даромъ стаптывать.
Бабушка вскочила и вся затряслась отъ гнѣва, но дѣвочка бросилась сначала къ ней и усадила опять за столъ, потомъ къ Маланьѣ, стала обнимать ее, шептать что-то на ухо и, подталкивая понемногу, выпроводила въ кухню. Кухарка ушла, но въ дверяхъ категорически объявила, что завтра готовить не будетъ и даже плиты не разведетъ.
-- Все равно варить нечего, только дрова жечь даромъ.
Перспектива остаться безъ обѣда на завтра возникала часто въ этой семьѣ и жестокія бури разражались по этому поводу между кухаркой и барыней. Но къ вечеру обыкновенно все улаживалось; приходилъ домой жилецъ, Семенъ Петровичъ, и призывалъ къ себѣ въ комнату на совѣщаніе дѣвочку Иришу и кухарку Маланью. О чемъ они совѣщались, оставалось тайной, но поутру Маланья разводила плиту, какъ ни въ чемъ не бывало, и стряпала обѣдъ, а послѣ обѣда подавала иногда кофе; тогда праздникъ былъ полный. Ириша хлопала въ ладоши, а бабушка улыбалась и обѣщала всѣмъ на завтра золотыя горы: Маланьѣ шерстяной сарафанъ, Иришѣ большую куклу и книжку съ картинками, а всѣмъ вмѣстѣ -- изюму и мармеладу. Послѣ обѣда, Дарья Яковлевна,-- такъ звали бабушку,-- обыкновенно засыпала въ креслахъ, съ чулкомъ въ рукахъ, но къ чаю просыпалась и посыла на Иришу за жильцомъ, Семеномъ Петровичемъ, который всякій день являлся къ чаю и почтительно привѣтствовалъ хозяйку.
Семенъ Петровичъ былъ человѣкъ средняго роста, плотный, съ рыжими волосами и бакенбардами; лѣтъ онъ былъ неопредѣленныхъ, такъ какъ всякій, кто зналъ его 20 лѣтъ тому назадъ, зналъ такимъ же, какимъ онъ былъ и теперь; все тѣ же рыжіе жесткіе волосы и бакенбарды, только посѣдѣвшіе немного, тѣ же зеленые добрые глаза, большой ротъ съ бѣлыми крѣпкими зубами, тѣ же морщины на лбу и около глазъ, ни одной больше, ни одной меньше. Усовъ и бороды онъ не носилъ и тщательно пробривалъ себѣ подбородокъ и верхнюю губу, но зато волосами своими совсѣмъ не занимался; они всегда имѣли видъ нечесанный и торчали вверхъ жесткой щетиной. Это, впрочемъ, происходило отъ того, что онъ постоянно ихъ ерошилъ, въ особенности когда писалъ или говорилъ съ жаромъ. Онъ одѣвался утромъ въ вицмундиръ, съ орденомъ на шеѣ, а вечеромъ -- въ плисовый темнокоричневый пиджакъ, который всѣ помнили также давно, какъ и его самого. Пиджакъ этотъ имѣлъ особое свойство,-- онъ былъ нетлѣнный и, разъ порыжѣвъ еще въ молодости, сохранилъ свой цвѣтъ до глубокой старости. У Семена Петровича была еще одна особенность: два пальца его правой руки были всегда въ чернильныхъ пятнахъ, а два пальца лѣвой, въ табачной копоти; это происходило оттого, что правой рукой онъ постоянно писалъ, а лѣвой набивалъ трубку и тыкалъ пальцами въ табачный пепелъ. Какъ онъ ни старался отмыть эти пятна, но не могъ даже въ банѣ, такъ они въѣлись въ его кожу и продубили ее насквозь.
-- Дарьѣ Яковлевнѣ мое почтеніе,-- сказалъ Семенъ Петровичъ, входя въ комнату и почтительно кланяясь.
-- Здравствуйте, Семенъ Петровичъ,-- отвѣчала бабушка.-- Садитесь, пожалуйста; чайку не угодно ли?