-----
Прошелъ еще годъ и положеніе Брызгаловыхъ только ухудшилось. Кредиторы наложили лапу на пенсію Ивана Ивановича и вычитали изъ нея третью часть. Долгъ былъ, конечно, не великъ, но и пенсія такъ мала, что расплата представлялась совершенно безнадежной. Это былъ матъ для семейства Брызгаловыхъ, и Марья Кузьминишна долго не могла опомниться отъ этого удара. Но ее ожидало новое горе: Сережу, ея любимца, исключили, изъ гимназіи за неплатежъ денегъ въ срокъ и ей съ трудомъ удалось помѣстить его въ ремесленное училище пансіонеронъ. Софья искала работы или уроковъ, но не нашла и взяла мѣсто бонны въ деревню, въ отъѣздъ, въ одну богатую семью. Старики остались одни съ двумя меньшими, Катюшей и Ваничкой, которые бѣгали по двору и ничему не учились. Иванъ Ивановичъ пробовалъ было учить ихъ уму-разуму и русской грамотѣ, но самъ скоро свихнулся и захромалъ. Онъ тоже искалъ работы, хотя какой нибудь, готовъ былъ даже переписывать бумаги, но почеркъ у него оказался неважнымъ и ему не дали даже переписки. О новомъ мѣстѣ нечего было и думать; на каждую вакансію являлось двадцать кандидатовъ и бѣдный Брызгаловъ напрасно обивалъ переднія и дежурилъ въ швейцарскихъ,-- отвѣтъ былъ одинъ: "мѣстъ нѣтъ и не предвидится, а впрочемъ будемъ имѣть въ виду". Томимый тоскою и праздностью, онъ представлялъ изъ себя жалкую картину: вставалъ поутру и не звалъ, куда ему дѣваться; онъ по прежнему ходилъ для развлеченія на Мойку, но и это утѣшеніе скоро было отнято у него.
Разъ какъ-то, поднявшись по знакомой лѣстницѣ и войдя въ знакомую переднюю, онъ, вмѣсто добродушной физіономіи Михеича, увидѣлъ незнакомое лицо; передъ нимъ стоялъ новый сторожъ, мрачный и сердитый, который грозно спросилъ: кого елу надо?
-- Я, я -- Брызгаловъ,-- пробормоталъ смущенный Иванъ Ивановичъ,-- служилъ здѣсь, Михеичъ меня знаетъ.
Сторожъ смѣрилъ его съ головы до ногъ, осмотрѣлъ его потертый вицъ-мундиръ и дырявые сапоги, и рѣшительно загородилъ дорогу въ присутственныя комнаты.
-- Нельзя,-- сказалъ онъ грубо,-- не велѣно пущать чужихъ, да вамъ кого надо?
Но Ивану Ивановичу никого не было надо; ему надо было видѣть старыя стѣны, подышать чернильнымъ воздухомъ, взглянуть на кипы дѣлъ и бумагъ. Слово чужой уязвило его глубоко и онъ такъ оскорбился, что не догадался даже вызвать кого-либо изъ знакомыхъ чиновниковъ, который, конечно, провелъ бы его въ обѣтованную землю; онъ схватилъ пальто съ вѣшалки и спустился съ лѣстницы. Очутившись на улицѣ, онъ опустилъ голову и тихо побрелъ по канавѣ, не зная самъ, куда ему идти теперь.
"Чужой!" звучало у него въ ушахъ: -- "чужой, не пускаютъ".
Сердце его болѣзненно сжалось, тоска давила грудь; ему показалось, что больше жить нельзя, что нестерпимо жить на свѣтѣ!
-- Иванъ Ивановичъ!-- окликнулъ его сзади чей-то знакомый голосъ.