-- Маша, Маша, прости меня!-- молилъ раскаянный грѣшникъ, ловя ея руку и прижимая къ своихъ губамъ: -- никогда не буду, прости!
И она простила, взявъ клятвенное обѣщаніе съ мужа, что онъ во всю жизнь болѣе не дотронется до этой кости,-- какъ она называла водку,-- и никогда болѣе не свидится съ этимъ пьяницей, Петромъ Антоновичемъ, который, конечно, во всемъ виноватъ, и въ департаментѣ още слылъ за негоднаго человѣка.
Прошло двѣ недѣли, въ теченіе которыхъ Иванъ Ивановичъ велъ себя примѣрно и даже принялся опять за ученье дѣтей. По утрамъ онъ гулялъ по прежнему, но больше не заходилъ въ департаментъ, а такъ просто бродилъ около, по Мойкѣ, размышляя о коловратностяхъ судьбы и бренности всего житейскаго. Разъ какъ-то онъ уже повернулъ домой, какъ вдругъ, поднявъ голову, очутился лицомъ къ лицу съ Петромъ Антоновичемъ; въ испугѣ онъ шарахнулся назадъ и хотѣлъ перейти на другую сторону, но пріятель схватилъ его за руку.
-- Э, братъ, ты улепетывать; нѣтъ стой, не уйдешь!
Онъ взглянулъ Ивану Ивановичу въ лицо и громко расхохотался.
-- Ха, ха, какая рожа, точно касторки проглотилъ!
-- Мнѣ некогда, пусти,-- защищался Иванъ Ивановичъ.
-- Нѣтъ, шалишь, не уйдешь; что, братъ, дона встрепку задали?-- и онъ опять залился громкимъ смѣхомъ.
-- Пусти!-- умолялъ Иванъ Ивановичъ, отбиваясь.
Но Петръ Антоновичъ тащилъ его за собою; онъ былъ пьянъ, по обыкновенію, но вдвое сильнѣе Брызгалова, трезваго, и волокъ его за собою, какъ малаго ребенка. Черезъ минуту они оба исчезли за роковою дверью знакомаго трактира.