Вечеромъ Брызгалова привезли домой мертвецки-пьянаго и втащили, съ помощью дворника, на лѣстницу. Что произошло на другое утро, невозможно описать. Марья Кузьминишна была внѣ себя и разгромила, уничтожила своего злополучнаго мужа; она схватила за руки двухъ меньшихъ дѣтей и объявила, что уйдетъ съ ними изъ дому и ушла бы навѣрное, еслибы Иванъ Ивановичъ не палъ ницъ передъ нею и не сталъ молить о пощадѣ; онъ обнималъ ея колѣни, цѣловалъ подолъ ея платья, клялся, божился, плакалъ навзрыдъ. Но черезъ три дня напился опять, встрѣтившись съ Петромъ Антоновичемъ; потомъ напился одинъ, а потомъ началъ просто ходить въ сосѣдній кабакъ и пропивать все, что было въ карманѣ. Жена стала прятать отъ него деньги, но онъ пропивалъ платье и однажды вернулся домой безъ пальто и шапки. На него какъ будто недугъ какой напалъ, какъ будто его сглазилъ кто-то. Ему казалось, что жить невозможно безъ водки, до такой степени его грызла тоска, когда онъ былъ трезвъ. Неудержимая сила влекла его къ роковому стакану, въ которомъ топились всѣ печали житейскія.
Онъ сталъ неузнаваемъ: тихій, кроткій Иванъ Ивановичъ, въ пьяномъ видѣ шумѣлъ и ругался непристойными словами; кричалъ, что онъ хозяинъ въ домѣ, что бабы должны повиноваться ему, толкалъ и шлепалъ дѣтей.
Марья Кузьминишна была въ отчаяніи; это новое горе сразило ее.
-- Неужели мало было прежняго?-- думала она: -- Боже милосердый, за что ты насъ караешь?
Она пробовала уговаривать мужа, стыдила его, умоляла, усовѣщевала -- все напрасно; старикъ клялся и божился, что никогда болѣе не возьметъ въ ротъ проклятаго зелья, просилъ прощенья, страдалъ и мучился самъ, но праздность и тоска заѣдали его, и онъ опять топилъ свое горе въ винѣ.
Былъ первый часъ ночи; всѣ спали давно въ домѣ Брызгаловыхъ, не спала только Марья Кузьминишна и усердно штопала дѣтское бѣлье. Она сидѣла за лампой, съ дырявымъ абажуромъ, и мучилась надъ рѣшеніемъ неразрѣшимой задачи, куда приложить заплату и какъ заштопать прорѣху въ ветхомъ тряпьѣ, которое рвалось и лѣзло отъ всякаго укола иглы. Въ кожяатѣ царствовали полумракъ я тишина; только слышно было, какъ за стѣною тикали старинные часы, какимъ то чудомъ уцѣлѣвшіе отъ общаго погрома.
Она думала о томъ, какъ прискорбно измѣнилась ихъ жизнь въ настоящемъ, какъ и въ будущемъ не было надежды на лучшее, какъ разомъ все рухнуло въ ихъ семьѣ; даже сама она состарилась, ослабла силами и глаза стали плохи. Она была отличная швея и рукодѣльница, но въ прошломъ мѣсяцѣ, взявъ на-домъ сшить дюжину рубашекъ за хорошую плату, не могла ихъ окончить къ сроку и работу отобрали отъ нея.
-- Если бы Соня была дома! У нея глаза молодые, она помогла бы мнѣ. Что-то она дѣлаетъ, моя бѣдная Соня?-- писемъ давно нѣтъ. Сначала она часто писала, и письма были все такія веселыя, казалось, ей хорошо тамъ, лѣтомъ, въ деревнѣ; но въ послѣднее время стала рѣже писать, письма сдѣлались грустныя, и вотъ уже цѣлый мѣсяцъ нѣтъ отъ нея ни слова.
-- Бѣдная моя Соня, что съ ней будетъ, какая судьба ее ждетъ впереди?-- Она стала мечтать о судьбѣ Сони, думала и гадала, шила, штопала, кроила и наконецъ задремала надъ, своей работой. Звонокъ въ передней разбудилъ ее.
-- Господи, кто это такъ поздно?