Соня не могла различить ни дома, ни сада, но радовалась не менѣе дѣтей; она какъ будто опьянѣла отъ охватившаго ее восторга передъ чудесною панорамою природы, и забыла, что она одна среди чужихъ людей.
Въ первые дни послѣ пріѣзда, она не выходила изъ своего восторженнаго состоянія: ее восхищало все, что она видѣла: всякая травка, всякое деревцо. Большой барскій домъ показался ей дворцомъ, жизнь въ немъ -- непрерывнымъ праздникомъ. Ѣли и пили здѣсь такъ, что Софья думала въ первые дни, нѣтъ ли какого нибудь рожденья или именинъ въ семьѣ; одѣвались къ обѣду, какъ въ гости; прислуга, экипажи, лошади, графская охота -- напоминали разсказы о нихъ, читанные въ романахъ, и только опытный глазъ могъ бы различить во всемъ этомъ обширномъ зданіи червяковъ, подтачивавшихъ его фундаментъ. Молодая дѣвушка, конечно, не видѣла этихъ червей, не замѣчала упадка и разрушенія, начавшихся давно въ старинной барской усадьбѣ; она думала, что попала въ сказочный замокъ, гдѣ живутъ одни беззаботные, счастливые люди. Ее радовало и плѣняло все, что она видѣла, но болѣе всего -- тѣнистый старый садъ, съ вѣковыми дубами и липами, чисто выметенный передъ домомъ, но заросшій и заглохшій въ глубинѣ; садъ спускался въ рѣкѣ и кончался обрывомъ, съ бесѣдкой надъ нимъ. Соня сразу полюбила эту бесѣдку и часто бѣгала туда, любоваться на широкій видъ на другомъ берегу рѣки и на паруса, бѣлѣвшіе вдали надъ водою.
Понемногу она стала привыкать къ новой жизни и знакомиться съ окружавшею ее средою. Семья, въ которой она жила, состояла изъ графини, пожилой высокой женщины со строгимъ лицомъ и величавой осанкой, старшей дочери Нины, молодой дѣвушки, ровесницы Софьи, и двухъ дѣтей: мальчика, при которомъ состоялъ нѣмецъ-гувернеръ, и дѣвочки 5 лѣтъ, ввѣренной попеченіямъ Софьи. При дѣтяхъ состояла еще няня, но она была такъ стара, что ничего не въ силахъ была дѣлать, хотя во все мѣшалась и постоянно ворчала, какъ всѣ старухи-няни. Стараго графа ждали въ деревню только въ серединѣ лѣта, а молодой, о которомъ ходили оживленные толки, отсутствовалъ гдѣ-то, и Софья его не видѣла. Она находилась въ домѣ на положеніи среднемъ между бонной и гувернанткой, но скоро сдружилась съ молодою графиней и стала членомъ семьи. Дѣти тоже полюбили ее, а нѣмецъ-гувернеръ, Иванъ Богдановичъ, сразу влюбился въ нее, и только старая графиня продолжала обращаться съ нею свысока, не признавая въ ней существа себѣ равнаго.
-- Une petite personne assez gentille,-- говорила она про нее,-- mais pas de manières et des toilettes de Fautre monde!
У бѣдной Софьи, дѣйствительно, не было никакихъ туалетовъ, но, съ помощью Нины и домашнихъ швеекъ, она скоро соорудила себѣ два платья, которыя совсѣмъ преобразили ее. Она была высокая, стройная дѣвушка, съ прелестными глазами и такимъ лицомъ, которое сразу привлекало къ себѣ всякаго, кто ее видѣлъ. Графиня, увидѣвъ ее въ первый разъ въ новомъ платьѣ, сказала только "а!" и долго глядѣла ей вслѣдъ, покуда она шла съ дѣтьми по аллеѣ.
Такъ началось лѣто, весело и счастливо, и, вѣроятно, окончилось бы благополучно, еслибы не случилось одного обстоятельства, котораго викто не ожидалъ въ домѣ. Разъ какъ-то вечеромъ, когда всѣ сидѣли за чаемъ, графинѣ подали депешу, которую она прочла и радостно воскликнула:
-- Дѣти, Сережа ѣдетъ!
Дѣти тоже закричали и захлопали въ ладоши, радость быстро сообщилась по всему дому, и даже старая няня, проходя столовую и узнавъ въ чемъ дѣло, воскликнула, прослезившись:
-- Ахъ, онъ мой голубчикъ!
Сережа, молодой графъ, былъ общимъ любимцемъ семьи; онъ находился въ дальней командировкѣ по службѣ, но, окончивъ ее, взялъ отпускъ и уѣхалъ въ деревню.