-- Кончено!-- вздохнула она:-- все кончено!
Утренній туманъ еще застилалъ вдали окрестность, и солнце, медленно подымаясь отъ горизонта, казалось краснымъ фонаремъ, свѣтившимъ изъ-за лѣса. Софья долго стояла на одномъ и томъ же мѣстѣ и все смотрѣла вдаль; она боялась оглянуться назадъ, на Тригорское. Тамъ -- гробъ теперь, туда вернуться страшно, и она быстро пошла по дорогѣ впередъ, туда, гдѣ еще недавно пылила тройка и колокольчикъ звенѣлъ все тише и тише, замирая вдали. Къ обѣду, въ усадьбѣ хватились гувернантки и послали искать ее во всѣ стороны; ее скоро нашли безъ чувствъ на дорогѣ, въ трехъ верстахъ отъ Тригорскаго, и привезли домой. Происшествіе это, совпавшее съ отъѣздомъ сына, показалось страннымъ графинѣ и она стала зорко слѣдить за гувернанткой.
Въ этомъ году семья Воронскихъ оставалась долго въ деревнѣ, вплоть до зимы, но жизнь стала невеселая: погода испортилась, пошли дожди и холода, сосѣди всѣ поразъѣхались и скука была въ домѣ страшная. Всѣ стремились въ городъ, но ѣхать было нельзя, за неимѣніемъ денегъ: годъ былъ неурожайный, дѣла стараго графа крайне разстроены и приходилось просто изъ экономіи жить въ деревнѣ. А тутъ еще новая забота выпала на долю графини: въ Тригорскомъ стали ходить какія-то сплетни о похожденіяхъ ея сына съ гувернанткой, и сама она, наблюдая за ней, замѣчала что-то неладное. Тогда она рѣшилась, во что бы то ни стало, добиться истины и придумала весьма простое средство. Она обшарила всѣ ящики въ комнатахъ уѣхавшаго сына, и тамъ, гдѣ-то въ глубинѣ письменнаго стола, нашла надорванную записку, которая объяснила ей все.
Она знала, что Сергѣй и прежде пошаливалъ съ горничными, но теперь дѣло было серьезнѣе и угрожало скандаломъ. Графиня была женщина тщеславная и безсердечная, ей нисколько не было жаль бѣдной дѣвушки, и мысль, что сынъ ея обязанъ искупить свою вину, даже не пришла ей въ голову; она стала заботиться объ одномъ, какъ бы скорѣе сбыть гувернантку съ рукъ, и рѣшила, что самое лучшее -- сдѣлать видъ, что ей ничего неизвѣстно, просто отказать Софьѣ отъ мѣста и отправить ее въ Петербургъ. Такъ она и сдѣлала. Гувернантку "разсчитали", дали ей денегъ на дорогу и объявили, что она можетъ ѣхать домой. Напрасно Нина упрашивала мать не отсылать Софью такъ внезапно и безъ всякой причины, выждать, по крайней мѣрѣ, общаго возвращенія въ Петербургъ, до котораго оставалось недолго. Графиня была неумолима; она объявила дочери, что ей вообще не нравится ея дружба съ Софьей, что у дѣвушки этой дурныя манеры, что она портитъ дѣтей, и что давно пора отослать ее. Нина хорошо знала мать и поняла, что приговоръ ея -- безапелляціонный; она съ тоской и слезами стала провожать свою подругу. Она, конечно, не подозрѣвала истины, но если бы и узнала, то стала бы на сторону Соня. Дѣти съ испугомъ глядѣли на внезапный отъѣздъ гувернантки, а маленькая ея питомица Любочка горько плакала, прощаясь съ ней.
Иванъ Богдановичъ подкараулилъ минуту, когда Софья осталась одна въ своей комнатѣ, и тихонько постучался къ ней.
-- Войдите, откликнулась Софья. Онъ вошелъ на цыпочкахъ и остановился посреди комнаты.
-- Вы уѣзжаете?
-- Уѣзжаю, Иванъ Богдановичъ, прощайте.
Онъ подошелъ и положилъ ей руку на плечо.
-- Ви хорошій дѣвушекъ,-- сказалъ онъ, растроганнымъ голосомъ,-- да, и если вамъ что-нибудь нужно, ви мнѣ сказайте.-- И онъ застучалъ себѣ въ грудь кулакомъ.