Веселые дни наступили въ семействѣ Брызгаловыхъ и солнышко опять выглянуло на ихъ горизонтѣ. Всѣ точно ожили, въ особенности старики. Иванъ Ивановичъ испытывалъ ощущеніе стараго карася, котораго долго томили въ лаханкѣ, не перемѣняя воды, и вдругъ выпустили въ прудъ, гдѣ онъ могъ плавать и плескаться всласть. Онъ опять дышалъ чернильнымъ воздухомъ; у него опять были свой столъ, чернильница, кресло, да какіе еще,-- какихъ не бывало и у самого директора департамента; только одно его удивляло: дѣлъ въ конторѣ, "настоящихъ",-- какъ онъ понималъ ихъ,-- совсѣмъ не было, а были какіе-то счеты, контракты и балансы. Нѣтъ того, чтобы настрочить какое нибудь отношеніе, съ излюбленною фразою: "вслѣдствіе сего и имѣя въ виду",-- нѣтъ, слогъ былъ какой-то безобразный: генералу писали: "милостивый государь"; министру отношеніе, а не рапортъ. Иванъ Ивановичъ никакъ не могъ къ этому привыкнуть и совсѣмъ былъ сбитъ съ толку порядками купеческой конторы. Это не мѣшало ему конечно получать исправно жалованье, которое ему выдали даже за мѣсяцъ впередъ, сказавъ, что вычтутъ послѣ, когда дадутъ награды къ празднику. Послѣднее обстоятельство очень понравилось Марьѣ Кузьминишнѣ и ей показалось, что она никогда не была такъ богата: шутка ли, каждое 20-е число -- 100 рублей! Конечно, прежде они получали и больше, но это было уже давно, и они натерпѣлись съ тѣхъ поръ такъ много горя, что 100 рублей въ мѣсяцъ показались ей цѣлымъ капиталомъ.
Недолго думая, она осуществила свою задушевную мечту и залѣчила рану, давно болѣвшую на сердцѣ. Сережа, ея любимецъ, былъ взятъ изъ ремесленнаго училища и водворенъ опять въ гимназію и въ родительскій домъ. День этотъ искупилъ ея страданія; она плакала, обнимала его, не знала, куда посадить; но Сережа, сильно одичавшій въ училищѣ, смотрѣлъ какимъ-то букой и въ особенности косился на старшую сестру и на ея ребенка.
Новый патронъ Брызгаловыхъ, купецъ Кудесниковъ, велъ себя съ большимъ тактомъ. Въ первое время онъ совсѣмъ не показывался на Петербургской сторонѣ и даже нарочно уѣхалъ въ Москву, чтобы дать время Брызгаловымъ освоиться съ ихъ новымъ положеніемъ и не испортить дѣла слишкомъ поспѣшнымъ требованіемъ награды за свои благодѣянія. Но наконецъ и онъ не вытерпѣлъ. Въ одно прекрасное утро, громкій звонокъ въ передней въ необычное время, испугалъ Марью Кузьминишну и ея домочадцевъ. Она отворила; Иванъ Ивановичъ вбѣжалъ въ комнату, весь запыхавшись.
-- Что случилось?-- воскликнула она въ тревогѣ,-- ужъ не отказали ли отъ мѣста?
-- Нѣтъ, нѣтъ, напротивъ.
-- Какъ, напротивъ? что это значитъ? да говори же толкомъ!
-- Ѣдетъ, ѣдетъ!-- только и могъ проговорить Иванъ Ивановичъ, махая руками,-- сейчасъ за мной.
-- Кто ѣдетъ, куда?-- Марья Кузьминишна ничего не понимала.
-- Самъ, самъ ѣдетъ къ намъ; вчера изъ Москвы вернулся,-- скорѣй!
Марья Кузьминишна насилу могла добиться, что ѣдетъ къ нимъ самъ Степанъ Ивановичъ съ визитомъ, а мужъ успѣлъ только забѣжать впередъ и цѣлый полтинникъ проѣздилъ на извощикахъ.