Экзекуторъ старался его успокоить, но Захаръ Семеновичъ не унимался.
-- Семнадцать за штатомъ!-- кричалъ онъ.-- Погоди, ужо 27-мь сверхъ штата насадятъ, и все камеръ-юнкеровъ да военныхъ, а нашъ братъ, старый чиновникъ, живьёмъ на кладбище ступай.
Захаръ Семеновичъ былъ большой либералъ и, не смотря на свои преклонныя лѣта, всегда ропталъ на все и держалъ оппозицію начальству. Экзекуторъ махнулъ на него рукой и отошелъ, какъ отъ опаснаго человѣка. Самъ онъ оставался на мѣстѣ и получилъ даже прибавку по новымъ штатамъ, а потому утѣшалъ другихъ и старался дѣйствовать въ примирительномъ духѣ.
-- Богъ не безъ милости,-- повторялъ начальникъ отдѣленія, прощаясь съ Брызгаловымъ и крѣпко пожимая ему руку.-- Не унывай, братъ, свѣтъ не клиномъ сошелся, найдешь и другое мѣсто.
Но Ивану Ивановичу казалось, что Богъ покинулъ его, и онъ вздрогнулъ, когда стѣнные часы пробили четыре. Директоръ уѣхалъ и чиновники стали расходиться. Брызгаловъ также пошелъ внизъ по лѣстницѣ. Тучи нависли на небѣ, и снѣгъ валилъ хлопьями прямо ему въ лицо. Шатаясь, онъ поплелся знакомой дорогой и по привычкѣ остановился у спуска на Неву; мужикъ подкатилъ къ нему со своими санками, но онъ оттолкнулъ его и зашагалъ по глубокому снѣгу. Вьюга рвала его шубу, вѣтеръ вылъ на рѣкѣ; онъ сорвалъ ему шапку съ головы и покатилъ по снѣжной равнинѣ. Иванъ Ивановичъ побѣжалъ за своей шапкой, но упалъ въ свѣтъ и заплакалъ.
Уже совсѣмъ стемнѣло, когда Брызгаловъ, иззябшій и измокшій, добрался до своего переулка на Петербургской сторонѣ; онъ издали увидѣлъ свѣтъ въ знакомыхъ окнахъ и зналъ, что семья ждетъ его къ обѣду, а Марья Кузьминишна сердится и тревожится.
-- Какъ сказать имъ, о Боже! и что сказать?-- Онъ трясся, какъ въ лихорадкѣ, и не рѣшался войти; но Валетка, дворовая собака, выскочила съ лаемъ изъ калитки и, узнавъ Ивана Ивановича, стала визжать и ласкаться къ нему. Онъ погладилъ ее, Валетка побѣжала впередъ и стала царапаться во входную дверь. Арина отворила, и Иванъ Ивановичъ очутился въ передней.
II.
Поздно ночью, Марья Кузьминишна проснулась, услышавъ, что мужъ ея стонетъ и ворочается въ постели. Она вскочила и подбѣжала къ нему; Иванъ Ивановичъ лежалъ въ жару и бредилъ. Въ одинъ мигъ она разбудила Арину и добыла самоваръ, затѣмъ онѣ заварили бузины, налили въ бутылку горячей воды, водки, уксусу и притащили всѣ эти снадобья въ спальню, вмѣстѣ съ грѣлкой и старымъ ватнымъ салопомъ. Иванъ Ивановичъ, проснувшись, началъ было протестовать, увѣряя, что онъ совсѣмъ здоровъ, но скоро убѣдился, что это напрасно. Съ помощью Арины, Марья Кузьминишна живо вытерла его съ ногъ до головы уксусомъ съ водкой, причемъ она терла, а Арина прикрывала вытертыя мѣста салопомъ, послѣ чего онѣ напоили его бузиной, уложили на подушки и закутали подъ самый подбородокъ одѣяломъ и салопомъ.
-- Лежи и не шевелись,-- приказала Марья Кузьминишна и стала на цыпочкахъ ходить по комнатѣ и шептаться съ Ариной. Иванъ Ивановичъ не шевелился, но и не спалъ; онъ видѣлъ, какъ Арина ходила по комнатѣ босикомъ, поправляя сарафанъ, который все сползалъ внизъ и угрожалъ совсѣмъ спуститься; какъ Марья Кузьминишна снимала ночную кофту и надѣвала капотъ, какъ она зажгла ночникъ, загасила свѣчку и, прогнавъ Арину, усѣлась въ кресло, съ очевиднымъ намѣреніемъ не спать и дежурить у больнаго.