-- Et cette bonne mère!-- восклицала француженка, при видѣ Марьи Кузьминишны:-- о, еслибы у меня была такая мать! Но моя мать умерла, при моемъ появленіи на свѣтъ.
И она заливалась горькими слезами, вытирая ихъ батистовымъ платкомъ, до того надушеннымъ, что нея комната пропахивала духами. M-me Joséphine была добрая женщина и имѣла очень мягкое сердце; всѣ ея разсказы о мщеніи мужчинахъ,-- "ces monstres", какъ она ихъ называла,-- были только однимъ хвастовствомъ; въ дѣйствительности же она никому не мстила, никого не раззорила, сама не имѣя ни гроша за душой, и часто отдавала послѣднія деньги какому нибудь парикмахеру, въ котораго влюблялась безъ памяти. Появленіе этой разряженной кокотки въ семьѣ Брызгаловыхъ произвело необычайное впечатлѣніе: ея парижскія шляпки, яркіе туалеты, духи, которыми она была вся пропитана, кричали противъ бѣдной обстановки дома; ей казалось тѣсно во всей квартирѣ, некуда сѣетъ со своими накрахмаленными юбками и шумящимъ шелковымъ платьемъ. Дѣти сначала дичились ея и Марья Кузьминишна смотрѣла на нее косо, но она побѣдила всѣхъ своимъ добродушіемъ, дѣтей зацѣловала, задарила конфектами, а къ Марьѣ Кузьминишнѣ проявила настоящій культъ. Она съ перваго взгляда почувствовала къ ней благоговѣніе, признала въ ней высшее существо и готова была молиться на нее. Не смотря на то и по смѣшенію всѣхъ понятій, она упорно уговаривала Софью поступить на содержаніе къ богатому старичку и убѣждала ее принести себя въ жертву своей матери, "à cette sainte mère", какъ она ее называла, "à ces petits chéris". И все это она говорила совершенно искренно, съ полнымъ убѣжденіемъ въ правотѣ своей морали.
Иванъ Ивановичъ отнесся очень странно къ появленію новой гостьи въ своей семьѣ, и когда увидѣлъ въ первый разъ M-me Joséphine, принялъ ее за графиню, пріѣхавшую къ его дочери, расшаркался передъ ней самымъ утонченнымъ образомъ и былъ крайне удивленъ, когда графиня хлопнула его по плечу и, громко расхохотавшись, чмокнула въ щеку и назвала "cher papa".
Марья Кузьминишна не сразу догадалась, чего добивалась отъ ея дочери француженка, но разъ увидѣла, какъ она передавала ей письмо и, учившись смолоду по французски, поняла, что она уговаривала ее ѣхать на какой-то вечеръ, гдѣ и онъ будетъ, но Соня отказалась. Кто это онъ? Марья Кузьминишна не разобрала, но какъ только Jeséphine уѣхала, тотчасъ допросила дочь и узнала всю истину. Она пришла въ негодованіе и написала француженкѣ письмо по русски, прося избавить отъ своихъ посѣщеній, но m-me Joséphine явилась на другой же день, какъ ни въ чемъ не бывало, и клялась, что желала только добра à la belle Sophie, которую она такъ любитъ. Но если это считаютъ за обиду, то всему дѣлу конецъ -- "c'est fini, n`en parlons plus". За что же ее выгонять, когда она всѣхъ такъ любитъ?
Марья Кузьминишна махнула на нее рукой, но стала серьезно думать о судьбѣ своей дочери. Устоитъ ли она противъ соблазна и что готовитъ ей будущее? Она съ ужасомъ думала объ этомъ будущемъ, въ особенности тогда, когда ея не станетъ; а она чувствовала, что силы ея слабѣютъ, что заботы и нужда одолѣваютъ ее. "Иванъ Ивановичъ опять сталъ пить, на него надежда плохая и когда я умру,-- думала Марья Кузьминишна,-- единственной опорой семьи останется Соня. Бѣдная Соня, гдѣ у нея силы, чтобы тянуть такую лямку?"
А нужда съ каждымъ днемъ подступала все ближе и ближе; послѣдніе гроши были истрачены, кредитъ изсякъ и помощи не откуда было ждать. Брызгаловы перебивались какъ могли, закладывая, продавая, что только возможно, и все таки остались, въ одинъ прекрасный день, буквально безъ копѣйки въ домѣ. До пенсіи было далеко; за шитье, взятое на домъ, еще не заплатили, и Марья Кузьминишна ломала себѣ голову: что будетъ завтра и на что ей сварить обѣдъ? Она сидѣла въ комнатѣ, штопая старое бѣлье; Софья укладывала Митю, а Иванъ Ивановичъ лежалъ пьяный за перегородкой и громко храпѣлъ. Стало темнѣть, надо зажечь лампу, чтобъ работать, чтобъ дѣтей напоить чаемъ; но керосину не было ни капли въ домѣ, даже сальнаго огарка нигдѣ не валялось; сахару тоже не было, а чай совсѣмъ на донышкѣ чайницы, такъ что вечеромъ только напиться, а на завтра ужъ ничего не останется. Не зная, что ей дѣлать, она встала и пошла за перегородку будить мужа; онъ лежалъ навзничъ съ открытымъ ртомъ и тяжело дышалъ; видъ его возбудилъ злобу и отвращеніе въ сердцѣ несчастной женщины; она стала толкать его и дергать за руки.
-- Проснись,-- говорила она,-- какъ тебѣ не стыдно, валяешься съ утра, а мы съ голоду скоро умремъ.
Но Иванъ Ивановичъ только мычалъ.
-- Да встань же, встань!-- Послушай, у насъ нѣтъ ни гроша въ домѣ и не на что сахару купить; я ходила въ лавку, мнѣ не даютъ безъ денегъ.
Онъ открылъ глаза, но тупо глядѣлъ на нее и, казалось, не понималъ, чего отъ него хотятъ.