-- Убилъ, убилъ, помогите!
Соня и дѣти вбѣжали въ комнату и увидѣли мать на полу, а отца на колѣняхъ передъ нею; онъ колотилъ себя въ грудь и въ голову и кричалъ въ полномъ отчаяніи:
-- Маша, Маша, прости меня!
Испуганныя дѣти также заплакали и закричали, а Соня бросилась къ матери и стала прыскать ее водою, тереть виски и примачивать голову. Марья Кузьминишна очнулась и начала обнимать и цѣловать всѣхъ, даже Ивана Ивановича. Но испугъ и горе надломили окончательно ея силы. Храбрый боецъ на полѣ житейской брани былъ побѣжденъ наконецъ: она слегла въ постель. Позвали доктора и онъ объявилъ, что болѣзнь серьезная, давно готовившаяся и обнаружившаяся вдругъ отъ испуга и сотрясенія мозга, что болѣзнь опасная и требуетъ внимательнаго лѣченія, а главное -- полнаго спокойствія для больной. Какъ достигнуть этого спокойствія?-- было задачей неразрѣшимой. Марья Кузьминишна лежала большую часть дня безъ памяти, но какъ только приходила въ себя, начинала тотчасъ же тревожиться обо всемъ: о дѣтяхъ, объ обѣдѣ, о лѣкарствахъ и докторѣ, чѣмъ платили ему, на что варили обѣдъ, есть ли чай и сахаръ? Всѣ эти вопросы терзали ее, она порывалась встать, но не могла; опять теряла сознаніе и, очнувшись, опять начинала свои разспросы.
Иванъ Ивановичъ не отходилъ отъ ея постели и самъ страдалъ невыразимо, но онъ мало могъ помочь общему горю, и вся забота о домѣ, о дѣтяхъ, о деньгахъ выпала на долю Софьи. M-me Joséphine сама пришла къ ней на помощь и отдала все, что было у нея въ наличности, предложила даже заложить свои брилліантовыя серьги, но брилліанты, при ближайшемъ разсмотрѣніи, оказались фальшивыми. Затѣмъ Софья занимала у Захара Семеновича, у вдовы Лоскуткиной, словомъ, гдѣ только могла, на свой рискъ и страхъ; но дѣло, очевидно, не могло такъ идти далѣе. Лѣченіе стоило дорого, все хозяйство шло наизворотъ, за отсутствіемъ его главной руководительницы, и деньги таяли, какъ воскъ въ рукахъ неопытной хозяйки. Она скоро оказалась неоплатной должницей; болѣзнь матери тянулась и принимала зловѣщій характеръ; француженка и вдова Лоскуткина приставали къ ней,-- одна со своимъ старичкомъ, а другая съ купцомъ Кудесниковымъ. Софья теряла голову и не знала, на что рѣшиться.
Въ одинъ изъ визитовъ доктора, онъ нашелъ больную въ такомъ опасномъ положеніи, что счелъ нужнымъ созвать консиліумъ. На другой день пріѣхалъ новый эскулапъ, старикъ, и -- повидимому -- изъ важныхъ; онъ измучилъ больную, стукая, слушая, ощупывая ее со всѣхъ сторонъ, потолковалъ со своимъ коллегой и объявилъ Ивану Ивановичу, что надежды мало и чтобы онъ приготовился къ самому худшему исходу. Старикъ схватился за голову и застоналъ, а Софья побѣжала за докторами, уже спускавшимися съ лѣстницы, и остановила старшаго изъ нихъ.
-- Докторъ, ради Бога, неужели нѣтъ надежды?
-- Мало, сударыня.
Она совала ему въ руку бумажку, но онъ не взялъ.
-- Вы сами успокойтесь,-- прибавилъ старикъ съ участіемъ.