-- Отъ Воронскаго,-- солгала Софья, чтобъ отвязаться отъ него.
Иванъ Ивановичъ повѣрилъ и тотчасъ же сталъ мечтать о томъ, какъ дача сдѣлаетъ чудо, воскреситъ больную, какъ всѣ они отдохнутъ на свѣжемъ воздухѣ, дѣти будутъ бѣгать въ саду и Марью Кузьминишну туда вынесутъ. Самъ онъ тоже станетъ человѣкомъ и пить не будетъ,-- о, теперь конецъ, ни за что! Онъ обнялъ дочь и сталъ разсказывать дѣтямъ, какъ они переѣдутъ на дачу.
Въ началѣ мая погода стояла теплая, совсѣмъ лѣтняя, и первые эмигранты на дачи уже потянулись со своими возами изъ города. Въ числѣ ихъ были и Брызгаловы. Они переѣхали въ Гатчину и перевезли туда больную, но бѣдная Марья Кузьминишна не замѣтила перемѣны; она все время была въ забытьи, не узнавала никого, и не видала ни зелени, ни сада, окружавшаго ихъ дачу, не слышала радостныхъ криковъ дѣтей, когда ихъ пустили бѣгать въ этомъ саду. Чудесный, живительный воздухъ, повидимому, не оживлялъ ея, и Софья съ лихорадочнымъ нетерпѣніемъ ждала, когда же она очнется. Но къ этому нетерпѣнію примѣшивалась боязнь. Что скажетъ мать, когда увидитъ высокую, большую комнату, въ которую ее положили, съ хорошею мебелью, съ окнами въ садъ, съ полною тишиною вокругъ. "Откуда все это"? спроситъ она, и что ей отвѣтить? Какою цѣною она купила всю эту новую жизнь. и довольство, и приметъ ли отъ нея мать такую жертву? А если мать не поправится и жертва будетъ напрасна, что тогда? Софья съ ужасомъ думала о своемъ поступкѣ и сама безпощадно осуждала себя. Она продала себя безъ любви, безъ увлеченья, просто за деньги. Сергѣя она любила и любитъ до сихъ поръ; вернись онъ къ ней нищій, она бы обняла его, простила все и стала бы жить для него одного. Она ненавидитъ бородатаго купца, которому продала себя; онъ ей противенъ, но она должна будетъ жить съ нимъ, терпѣть его ласки.-- О, лучше сто разъ умереть! Но теперь ужъ поздно, роковой шагъ совершенъ, назадъ нельзя вернуться. Такъ мучилась она, сидя у изголовья больной, прислушиваясь къ ея тяжелымъ стонамъ, и все ждала, ждала, когда же она очнется? Но Марья Кузьминишна не очнулась, и въ бреду ей чудились ея дѣти, оборванныя, голодныя, просящія милостыню на улицѣ. Ее неотвязно преслѣдовала мысль о дѣтяхъ, забота всей жизни являлась ой, какъ призракъ передъ смертью.
-- Вонъ, вонъ, тамъ,-- повторяла она,-- Катюша на улицѣ, безъ башмаковъ, протянула руку, прохожій подалъ ей копѣйку.-- Ваничка, не плачь, я тебѣ налью молока; онъ голоденъ, Соня, накорми его.-- Сдѣлавъ страшное усиліе, больная сѣла на постели, дико озираясь кругомъ.
-- Гдѣ я, что это за комната?
-- Мама, мама, успокойся,-- говорила Софья, обнипая ее.-- Мы на дачѣ, въ Гатчинѣ, дѣти бѣгаютъ въ саду, имъ хорошо тамъ, смотри вонъ они.
Но мать упала на подушки и начала опять стонать и бредить.
-- Иванъ Ивановичъ,-- спрашивала она,-- гдѣ жъ онъ? Ему пора на службу; постой, пуговица оборвалась на вицмундирѣ; дай я пришью.-- Она помолчала съ минуту, потомъ опять заговорила:
-- Праздникъ скоро. Сколько награды получимъ? Узнай скорѣй, чтобъ я могла разсчитать все до копѣйки, безъ меня не сосчитаешь.
-- Пропьетъ, пропьетъ!-- воскликнула она вдругъ и громко зарыдала.