Не смотря на предубѣжденіе, которое естественно порождалось слухомъ о "Петровскихъ" преобразованіяхъ Данила, не смотря на то, что Русское національное чувство невольно оскорблялось его преимущественнымъ вниманіемъ къ Франціи, -- пишущій эти строки долженъ признаться -- князь Данило, самъ по себѣ, возбудилъ въ немъ искреннее личное къ себѣ сочувствіе. Это былъ человѣкъ идеи, -- всецѣло преданный одной завѣтной, не личной мечтѣ, проникнутый весь, до мозга костей, однимъ убѣжденіемъ. Его честолюбіе было не просто эгоистическое: онъ былъ честолюбивъ за всю Черногорію, которую любилъ пламенно и за которую не задумываясь отдалъ бы свою жизнь. Способность полюбить идею общаго блага, хотя бы и ошибочно понимаемаго, и послужить ей, этой идеѣ, всѣмъ сердцемъ и всѣми помыслами своими -- есть уже сама по себѣ нравственное явленіе, потому что поглощаетъ узкій эгоизмъ личности...
Указавъ такимъ образомъ на сочувственную сторону характера князя Данила, мы тѣмъ съ большимъ правомъ можемъ обратиться теперь къ другой -- болѣе мелочной и темной сторонѣ его жизни, -- его притязаніямъ на цивилизацію, на политическое значеніе, проявлявшимся иногда жалкимъ и недостойнымъ образомъ. Такъ, напримѣръ, онъ однажды вздумалъ написать какое-то сообщеніе отъ себя Русскому консулу въ Рагузѣ -- на Французскомъ языкѣ, на томъ основаніи, что Французскій языкъ есть всеобщій языкъ дипломатіи. Консулъ не принялъ такой бумаги и замѣтилъ князю, что онъ долженъ сноситься съ Россіей -- или на Сербскомъ (Черногорскомъ) или на Русскомъ языкѣ, и что Славянамъ между собою вести переписку до Французски -- дѣло неприличное и можетъ исходить только изъ душевнаго подобострастія къ Европѣ. Впрочемъ для того, чтобы нагляднѣе представить читателю справедливость нашихъ замѣчаній, разскажемъ вкратцѣ наше трехдневное пребываніе въ Цетиньѣ.
Статья III.
"Запаслись вы фракомъ и бѣлыми перчатками?" спросилъ меня въ Которѣ N. N., одинъ изъ нашихъ дипломатическихъ агентовъ, часто по обязанности посѣщавшій Черногорію и пригласившій меня сопутствовать ему, на этотъ разъ, въ Цетанье:-- "Фракъ? бѣлыя перчатки? Для Цетинья? Да при видѣ этихъ дикихъ утесовъ, подъ этимъ палящимъ солнцемъ, хочется не фракъ надѣть, а сбросить всякій Европейскій нарядъ и неразлучную съ нимъ идею моды и условности; хочется надѣть тѣстную народную одежду, бѣлачъ, гуницъ {Бѣлый кафтанъ.}, доколенице, опанки {Сандаліи.}, накинуть струку {Пледъ.}..." -- "Вы забываете, сказалъ N. N., что въ Цетиньѣ уже заводится дворъ и придворный этикетъ; всякій внѣшній признакъ почета тамъ дорого цѣнится..."
Доставши съ великимъ трудомъ перчатки въ Которѣ, мы сѣли на коней, и, выѣхавъ изъ города, стали медленно подниматься вверхъ на утесы, по изгибамъ дороги, кое-какъ высѣченной въ камнѣ. Для N. N. была выслана лошадь изъ Цетиньи, съ проводникомъ -- перенникомъ {T. е. имѣющій на шапкѣ перо; перенники -- гвардія Черногорскаго князя.} Шуто: этотъ старикъ Шуто очень хорошо извѣстенъ Русскимъ путешественникамъ; объ немъ упоминается въ Путевыхъ Замѣткахъ Ковалевскаго въ Русской Бесѣдѣ. Шуто привелъ съ собою двухъ Черногорокъ -- для того, чтобъ безъ церемоніи навьючить ихъ нашими чемоданами. Въ самомъ дѣлѣ -- обѣ женщины подвязали себѣ каждая на спину по чемодану, и придерживая ихъ руками, не смотря на тяжесть ноши, стали, какъ серны быстро, взбираться на каменную крутизну, не по извивамъ дороги, а цѣликомъ, прямо, карабкаясь но утесамъ, перепрыгивая со скалы на скалу, цѣпляясь за кусты и коренья, растущія въ щеляхъ и разсѣлинахъ.
Подъемъ былъ очень утомителенъ и труденъ, а мѣстами и опасенъ. Иногда приходилось намъ двигаться по самому хребту утеса, такъ что оступись конь -- мы бы мигомъ слетѣли въ пропасть или, пожалуй, не долетѣвъ до дна, разшиблись бы о каменныя иглы. И надо признаться, что, въ виду такой странной возможности, съ непривычки, ѣхать было довольно жутко, но нашъ проводникъ Черногорецъ -- такимъ хозяиномъ, такою спокойною и твердою поступью шагалъ себѣ по скаламъ, по самому опасному краю дороги, что совѣстно было выразить малѣйшее возмущеніе. Впрочемъ, когда мы достигли самой вершины хребта, т. е. поднялись на вртанъ, -- нашему взору открылась такая великолѣпная панорама, которая разомъ вышибла -- изъ головы всякія заботы, изъ тѣла всякую усталость! Съ одной стороны вставало колыхавшейся стѣной синѣе море, однимъ краемъ своимъ сливаясь съ синевой неба, другимъ -- напирая на каменныя громады Далматскаго берега; горы, тѣснясь, сходили и загромаждали прибрежныя воды, образуя безчисленныя бухты и заливы; внизу чуть виднѣлся городокъ Которъ, -- и тысяча извивовъ только что пройденной нами дороги -- бѣжали внизъ, постепенно съуживаясь и умаляясь, и наконецъ падали прямо едва замѣтной стрѣлою; съ другой стороны широкое зеркало Скутарскаго озера -- и чуть видныя поселенія -- тамъ, за озеромъ, уже въ Турецкихъ владѣніяхъ. Кругомъ васъ горы, да горы, цѣлый міръ, цѣлая стихія горъ, скалъ и утесовъ; съ права -- равнина моря, съ лѣва -- равнина земли, далекая и чужая, -- а надъ обѣими равнинами высится и стоитъ сторожемъ -- Черная Гора! Шуто остановился и, опершись ли свою длинную винтовку, поглядѣлъ внизъ на Австрійскій берегъ, на крошечный городокъ, гдѣ чуть-чуть мелькали бѣлые Австрійскіе мундиры. Возвышенность мѣста, его господствующее положеніе надъ окрестностью, вольный горный воздухъ, чувство своей независимости и сознаніе своей безопасности на этихъ неприступныхъ вершинахъ, все это отражалось на лицѣ Черногорца. Казалось -- только бы наставить ружья -- пафъ, пафъ, и бѣлыхъ мундировъ какъ не бывало. Соблазнительно и искусительно!-- и конечно не одинъ Черногорецъ прицѣливался и примѣрявался, хоть для шутки, съ вершины въ долъ -- въ Австрійскаго солдата... Но мудрость народная пересиливаетъ однакоже это искушеніе, и направляетъ дуло Черногорской винтовки въ другую сторону, къ Туркамъ. Тѣмъ не менѣе, Австрійскія власти, чувствуя, что надъ ними постоянно висятъ гроза, несравненно мягче и либеральнѣе въ отношеніи къ Славянскямъ жителямъ Котора, нежели въ другихъ городахъ Далмаціи, и съ робостью посматриваютъ каждое утро -- не усѣялся ли гребень горъ -- гребнемъ Черногорскихъ шапокъ. Однажды, празднуя рожденіе дочери у Князя Данила, Черногорцы вздумали потѣшиться, и высыпавъ толпою на край своей твердыни, въ виду городка Котора, выразили свою радость стрѣльбой изъ ружей, разумѣется холостыми зарядами... Какъ переполошились и перетрусили Австрійскія власти! Благодаря этой опасности отъ Черногорцевъ, только одни Славяне Бокко-ди-Каттарскіе имѣли въ 1860 году въ городѣ "Читаоницу" съ вывѣской, написанной кириллицею, -- чего рѣшительно не позволялось въ остальной Далмаціи.
Воинственный и вольный воздухъ горъ заразителенъ. Бросивъ, не безъ презрѣнія, послѣдній взглядъ на робко лежавшую у ногъ нашихъ, или, вѣрнѣе сказать, у подошвы горъ, на которыя мы взобрались, -- цивилизацію, олицетворявшуюся для Черногорца въ видѣ городка Котора, -- мы бодро двинулись въ путь уже по обратному наклону горъ, внутрь страны; впереди насъ Черногорки, въ ихъ понявахъ со шнурами и узорчато-вышитыхъ рубахахъ, несли, согнувшись и очевидно утомленныя, наши чемоданы, въ которыхъ (мы въ воинственномъ расположеніи духа объ этомъ на время позабыли) бережно были уложены фраки, перчатки, галстухи и другія принадлежности моднаго Европейскаго туалета. Не станемъ разсказывать, какъ близь колодца видѣли мы одну Черногорскую женщину -- вдову убитаго подъ Граховымъ, которая на вопросъ -- жаль ли ей было мужа, отвѣчала, что убитые въ сраженіи за вѣру, противъ Турокъ, становятся святыми у Бога; какъ попадались намъ съ навьюченными ослами (очень мелкими), женами и дочерьми -- вооруженные Черногорцы и въ числѣ ихъ одинъ, совершенно обнаженный до пояса, но умудрившійся какъ-то прикрѣпить на голой груди -- медаль за Граховскую побѣду, вычеканенную по повелѣнію князя... Всѣ эти подробности немного бы прибавили къ превосходнымъ описаніямъ Попова и Ковалевскаго, да и не входятъ въ нашу задачу.-- Дорогой мы видѣли только одно селеніе, и то въ сторонѣ, -- и наконецъ добрались до Цетинья... Гдѣ-жъ Цетинье? гдѣ "столица" Черногоріи?
На довольно большой площади, огражденной со всѣхъ сторонъ высокими утесами, раскинуто тамъ и сямъ -- до 20 (кажется не болѣе) сложенныхъ изъ камня, небольшихъ избъ, большею частью двуярусныхъ. Это не селеніе, это не городъ, тутъ нѣтъ ни одной лавки, ни другихъ "общественныхъ" заведеній; это просто станъ Черногорской верховной власти. Здѣсь былъ когда-то монастырь, сожженный Турками, и изъ развалинъ его устроено помѣщеніе для владыкъ, а потомъ и для князя. Прислонясь къ горѣ, стоитъ домъ, въ которомъ живутъ кое-какіе приближенные князя, да сходятся на ученье грамотѣ и письму -- десятка два или три мальчиковъ къ Цетиньскому священнику. Къ этому дому ведетъ каменная лѣстница, полуразрушенная дѣйствіемъ весеннихъ горныхъ потоковъ; по этой же полуразрушенной лѣстницѣ ходятъ и въ церковь -- маленькую, тѣсную, узенькую, бѣдную, единственную церковь въ Цетиньѣ, -- въ которой, при насъ, совершалъ богослуженіе Черногорскій священникъ, въ полномъ Черногорскомъ нарядѣ, только безъ вооруженія, но и безъ ризъ, въ одной епитрахили. Въ оградѣ этого бывшаго монастыря, по серединѣ, стоитъ конакъ или дворецъ князя, сдѣланный изъ нѣсколькихъ монастырскихъ келлій.
Г. N. N. отправился прямо въ конакъ, а меня довелъ одинъ Черногорецъ до "локанды (locanda)". Года два тому назадъ какой-то Итальянецъ изъ Далматскаго Прибрежья, по приглашенію правительства, устроилъ здѣсь первую гостинницу для пріѣзжающихъ; она состоитъ изъ двухъ комнатъ, въ одной по срединѣ красуется двуспальняя постель -- это для путешественниковъ; въ другой -- нѣтъ никакой мебели, только овчинныя шкуры разостланы на полу: это для Черногорскихъ "сенаторовъ", приходящихъ въ Цетинье. На дворѣ, разумѣется не огороженномъ, стояла зелегая Турецкая палатка, отбитая подъ Граховымъ, въ которой Италъянецъ протзводилъ торговлю водкой, табакомъ и кое-какой мелочью: это единственная торговля въ "столицѣ"... Нигдѣ ни сада, ни рощи, -- кажется два-три дерева не больше, въ дальнемъ разстояній другъ отъ друга, ростутъ на этой каменистой почвѣ, слегка прикрытой тонкимъ слоемъ земли.
По пути къ локандѣ, въ великому для себя удивленію, увидѣлъ я, въ сторонѣ, двухъ прогуливающихся дамъ, одѣтихъ по самой послѣдней Парижской модѣ, со всею возможною широтою кринолиновъ, во Французскихъ шляпксахъ и съ зонтиками. Такое изящное, или вѣрнѣе -- элегантное явленіе, занесенное, изъ міра моды и цивилизаціи, въ этотъ міръ дикой природы и простоты первобытной, естественно поразило новоприбывшаго: оказалось, что это была княгиня съ своей компаньонкой Англичанкой, двѣ единственныя дамы въ Черногоріи: остальное же женское населеніе, все, безъ исключенія -- жены, матери, сестры, невѣсты, однимъ словомъ женщины, но не дамы, -- строго хранитъ свой народный обычай. Но между женщиной и дамой лежитъ бездна. и одиноко красовался кринолинъ на Цетиньскомъ полѣ, -- Черногорки, косясь и спѣша, проходили мимо.