Получивъ отъ князя приглашеніе къ обѣду и узнавъ, что по заведенному въ Цетиньскомъ дворцѣ порядку -- обѣдъ бываетъ только въ 8 часовъ вечера, а въ полдень бываетъ только "фршитикъ" (что въ переводѣ на простой бытовой языкъ значило, что обѣдъ въ 12, а въ 8 ужинъ), -- я поспѣшилъ воспользоваться длиннымъ досугомъ времени до обѣда, чтобъ познакомиться съ Черногорцами, изъ которыхъ многіе пришло пришли ко мнѣ въ комнату -- обняться и поцѣловаться съ братомъ Русскимъ, -- а съ другими мы тотчасъ же встунили въ дружескія отношенія на дворѣ, подлѣ локанды. Что за народъ, что за люди! высокій ростъ, одинъ выше другаго, стройный станъ, изящныя движенія, красивыя, мужественныя, но не дерзкія, а важныя лица, живописный нарядъ, -- на поясѣ, внизу груди, припояснице съ вышеклуками -- родъ патронташа, чуть не пудъ вѣсомъ, изъ котораго торчатъ ятаганы, ножи, пистолеты, трубки (Черногорецъ, если не стрѣляетъ, такъ почти всегда пушитъ, т. е. куритъ)... Всякій изъ нихъ не разъ встрѣчался лицомъ къ лицу съ смертью, побилъ не одного Турка, совершалъ чудеса храбрости, -- но не хвастовства подвигами, ни суетливости въ разговорѣ....
Облекшись во фракъ, натянувъ перчатки и нахлобучивъ складную шляпу, отправился я наконецъ къ князю. Совѣстно и стыдно было предстать въ такомъ "салонномъ" видѣ предъ лицо скалъ и утесовъ; еще совѣстнѣе было идти въ такомъ нарядѣ среди братьевъ-Черногорцевъ, сопровождавшихъ меня толпою до самаго конака.
Князь и княгиня встрѣтили меня любезно и привѣтливо, въ своей гостинной, -- изъ которой мы потомъ перешли въ залу церемоніальнымъ порядкомъ. Всѣ пять-шесть комнатъ дворца были убраны по Европейски, а гостинная сверхъ того и очень богато. Но смотря на роскошную мебель и мраморныя вазы, странно становилось на сердцѣ при мысли, что весь этотъ тяжеловѣсный Европеизмъ былъ втасканъ сюда на спинахъ женскихъ, какъ на вьючныхъ животныхъ. На столахъ лежали кипсеки, дорогія модныя иллюстрированныя изданія; на самой видной стѣнѣ гостинной красовались въ богатѣйшихъ золотыхъ рамкахъ -- портреты во весь ростъ Наполеона III и императрицы Евгеніи -- подарокъ Французскаго двора. Портрета Русскаго императора мы не замѣтили.
Князь Данило былъ въ Черногорскомъ платьѣ (другаго онъ и не носилъ), только безъ верхняго кафтана. Низенькій, бѣлокурый, весьма и весьма не красивый собой, онъ типомъ лица нисколько не походилъ на Черногорца. Но глаза его, живые и проницательные, постоянно въ движеніи, -- выражали и внутреннюю думу, и внутреннюю силу. Онъ былъ простъ въ обращеніи, и не смотря на все свое притязаніе быть искуснымъ дипломатомъ, не былъ воздерженъ въ рѣчи. Онъ охотно говорилъ по Французски, хотя говорилъ очень плохо, и вообще представлялъ въ себѣ любопытное соединеніе: грубой угловатости движеній -- съ заимствованными манерами Европейской учтивости; Славянской открытости, задушевности и искренности -- съ дипломатическими пріемами; юначества, мужества, храбрости -- съ трусостью ложнаго стыда передъ цивилизованнымъ свѣтомъ...
Княгиня, его супруга, урожденная Квекичъ, дочь богатаго Сербскаго купца изъ Тріеета, отъ матери Итальянки, получила самое утонченное свѣтское воспитаніе и конечно могла бы, при своемъ умѣ, съ честью держать любой "салонъ" въ Европейскихъ столицахъ. Въ этомъ отношеніи Данило чувствовалъ ея превосходство и подчинялся ея женскому вліянію. Дарника (уменьшительное отъ Дарьи -- таково требованіе Сербской учтивости), ставши владѣтельною княгинею Черногоріи и Брды или Берды (такъ называется часть прилегающая къ Боскіи), или, какъ писали Французы ей на конвертахъ, ставши "Princesse de Monténégro et de les Berdas", -- не захотѣла разстаться съ своими салонными привычками, -- и подобіе Парижскаго салона устроилось въ орлиномъ гнѣздѣ, называемомъ Цетинье. Въ Черногоріи завелось женское вліяніе -- явленіе дотолѣ небывалое! Среди дикихъ цвѣтовъ горной, вольной растительности явилось тепличное, нѣжное, изящное растеніе -- съ отравою благовонныхъ ароматовъ. Не ловко становилось въ присутствіи молодой цивилизованной дамы, окруженной всѣмъ обаяніемъ аристократическаго свѣтскаго изящества, -- не только простымъ, неграмотнымъ Черногорскимъ дивимъ женамъ и дѣвамъ, до и доблестнымъ Черногорскимъ юнакамъ...
Извѣстно, что у Сербскаго племени, вслѣдствіе историческихъ условій жизни, сложились особенныя бытовыя отношенія между мущиной и женщиной. При необыковенной цѣломудренности нравовъ, влеченія одного пола къ другому трезвы, и сердца мужчинъ, исполненныя сознанія своего мужскаго общественнаго долга, своего военнаго призванія, -- не растлѣваются тонкою игрою въ нѣжныя чувства. Мы были однажды свидѣтелями въ Петербургѣ, какъ блестящія свѣтскій дамы съ любопытствомъ окружили молодаго 17-лѣтняго Черногорца, присланнаго учиться артиллерійскому дѣлу. Онѣ закидывали красиваго дикаря вопросами, которые видимо были ему непонятны. "Любили ли вы кого-нибудь въ своемъ отечествѣ? ну что, вѣрно ни оставили дома дѣвушку, которая васъ любитъ?..." -- "Я еще не женатъ", только и умѣлъ отвѣчать на всѣ вопросы изумленный и смущенный юноша, -- который, между прочимъ, успѣлъ уже отрубить десять главъ Турецкихъ (о чемъ имѣлъ положительное оффиціальное засвидѣтельствованіе!).-- Сербъ, Черногорецъ, воюя за свою независимость, является въ глазахъ жены -- мужемъ великаго историческаго дѣла, которому она служитъ покорной слугой и помощницею, -- и вотъ почему не мущина у женщины, а женщина у мущины цѣлуетъ тамъ руку.... И вдругъ въ Черногорію является представительница совершенно иного Германо-романскаго быта, выработавшаго рыцарское поклоненіе -- Huldigung -- передъ женщиной, обратившаго ее въ даму сердца, а мужчину въ кавалера.... Но юнакъ ставшій кавалеромъ не отстоитъ независимости Черногорской!...
Для полноты Европейскаго туалета, княгиня обѣдала въ бѣлыхъ перчаткахъ и не снимала ихъ и послѣ обѣда, во все продолженіе вечера; то же самое повторялось и на другой и на третій день, за обѣдомъ и за завтракомъ: новыя платья, новыя перчатки. Разумѣется, княгиню нельзя было винить въ томъ, что родившись не на утесѣ, она хранила свои цивилизованныя привычки. Возмущаясь внутренно этимъ противорѣчіемъ, внесеннымъ въ цѣльность Черногорскаго быта, -- мы въ то же время ясно сознавали, что та же самая княгиня Даринка въ Европейской гостинной и въ Европейской свѣтской средѣ была бы у себя дома, на мѣстѣ, умною и милою женщиной, со всѣми достоинствами и недостатками Европейской дамы, -- но въ Черногоріи, здѣсь, въ этомъ мощномъ аккордѣ природы и быта -- вся эта дамская внѣшность и обстановка звучала невыносимымъ диссонансомъ, пронзительною фальшивою нотой...
Да простятъ намъ читатели наши безпрестанныя отступленія, прерывающія нить начатаго нами разсказа. Впрочемъ, мы предупреждали, что хотимъ сообщить выв о дъ нашихъ путевыхъ впечатлѣній, а вовсе не описаніе подробностей путешествія. Тѣмъ не менѣе передадимъ еще нѣсколько фактическихъ данныхъ.
И такъ, мы пошли обѣдать. Я долженъ сознаться, что, тяготясь собственными непосредственными впечатлѣніями, я долго не довѣрялъ имъ и всѣми способами старался поддержать въ себѣ настроеніе духа, соотвѣтственно тому представленію о Черногоріи, которое сложилось въ каждомъ изъ насъ съ дѣтства, -- постоянно напоминалъ себѣ, что вѣдь это Черногорія, это страна дорогая для каждаго Славянина, единственная, кромѣ Россіи, гдѣ не душитъ Слявянъ чужеземное иго! Еслибъ я попалъ прямо къ какому-нибудь бѣдному юнаку, такое напоминаніе было бы не нужно, -- но здѣсь оно было необходимо... Вокругъ меня раздавался Французскій языкъ, -- сидѣли мы за столомъ, изготовленнымъ Французскимъ поваромъ и сервированнымъ Французскимъ метръ-д'отэлемъ, -- разговоръ шелъ большею частью о Парижѣ, о которомъ присутствовавшіе отзывались болѣе или менѣе съ нѣжностью, припоминая не только его улицы, но и переулки и переулочки.-- За обѣдомъ, кромѣ князя и княгини, сидѣлъ Черногорецъ -- "адьютантъ" князя, человѣкъ шлифованный, и молодой Никица (Николай), родной племянникъ Данила, сынъ знаменитаго воителя Мирко, одержавшаго Граховскую побѣду. Назначивъ Никицу себѣ въ преемники, за неимѣніемъ собственныхъ сыновей (у Данилы осталась только дочь, княжна Ольгица), князь послалъ его образовывать умъ и сердце въ Парижѣ, гдѣ онъ и пробылъ три года, кажется, въ лицеѣ. Возвратившись (только мѣсяца за два до нашего посѣщенія), онъ какъ наслѣдникъ престола и какъ человѣкъ, привыкшій къ Европейскому образу жизни, былъ помѣщенъ не въ семьѣ своего отца Мирко, продолжавшаго жить вполнѣ по Черногорски, а во дворцѣ князя. Стройный, красивый, молодой человѣкъ, довольно слабаго сложенія, съ кроткимъ выраженіемъ лица, -- онъ, покрайней мѣрѣ въ то время, не имѣлъ въ себѣ ничего мужественнаго, и по видимому нѣсколько тяготился требованіями дяди, желавшаго видѣть въ немъ, вмѣстѣ съ bonnes manières de Paris, удаль Черногорскаго юнака.
За тѣмъ, кромѣ насъ, были за столомъ ежедневные, всегдашніе члены княжеской свиты Англичанка и Французъ (по фамиліи Тедеско), -- первая въ качествѣ гувернантки, второй -- въ званіи доктора: безъ сомнѣнія, онъ былъ вмѣстѣ и тайнымъ Французскимъ агентомъ, по крайней мѣрѣ извѣстно, что онъ состоялъ на жалованьѣ у Французскаго правительства. Онъ же былъ и частнымъ дипломатическимъ секретаремъ у самого князя Данилы и писалъ ему Французскія бумаги. Умный Тедеско держалъ себя очень скромно, но не трудно было прочесть на его лицѣ и въ его глазахъ сознаніе своего превосходства предъ варварами его окружавшими, -- своего вліянія и значенія. Князь постоянно и во всемъ обращался къ нему за совѣтомъ, и тутъ же за обѣдомъ, по случаю выраженнаго докторомъ намѣренія уѣхать мѣсяца на два, объявилъ простодушно, что ни за что съ нимъ не разстанется, что не можетъ существовать безъ него, что онъ ему на каждомъ шагу нуженъ. Положеніе Тедеско въ донѣ князя невольно напрашивалось на сравненіе съ положеніемъ -- во время оно -- учителя (outchitel) въ старинной дворянской семьѣ, гдѣ-нибудь въ провинціальномъ захолустьѣ, подобострастно взиравшей на заводчика и мастера по части заморской цивилизаціи... Разговоръ коснулся Людовика-Наполеона, и Данило, не скрываясь, сталъ выражать восторженно свое благоговѣніе къ Французскому императору, обращая свою рѣчь къ Тедеско, слушавшему князя молча, съ едва видной улыбкой -- не безъ насмѣшливаго оттѣнка. Нерѣдко взглядъ разболтавшагося Данила встрѣчался съ строгимъ взглядомъ княгини, -- и онъ осаживалъ свою откровенность и перемѣнялъ разговоръ. Жена и докторъ постоянно преподавали ему les bonnes manières свѣтскаго общества, отчего Данило конфузился, особенно при постороннихъ. Впрочемъ все это нисколько не мѣшало ему стремиться къ исполненію своихъ плановъ, -- и Черногорецъ -- истый, кровный Черногорецъ, воспитанный въ суровой школѣ битвъ и набѣговъ, взросшій на скалахъ и утесахъ -- вдругъ иногда пробуждался въ немъ, изъ-подъ наносныхъ слоевъ внѣшней цивилизаціи, -- и коверканныя Французскія рѣчи выражали нерѣдко то беззавѣтную отвагу юнака, то грубую страстность полудикаго деспота... "Я бы казнилъ, церемониться бы не сталъ, -- всѣхъ повѣсилъ бы" -- вырывалось иногда изъ устъ Данила во Французскихъ звукахъ. Но взглянувъ на княгиню, онъ догадывался, что такія рѣчи не совсѣмъ приличны за европейскимъ обѣдомъ, -- что говорить ихъ не слѣдуетъ -- ну а дѣлать -- отъ этого не удержало бы Данила ничье вліяніе!-- Съ недипломатическою искренностью заявилъ Данило тутъ же вслухъ, при двухъ дипломатическихъ агентахъ, свое полное сочувствіе Виктору-Эммануилу и, обратясь къ племяннику, сталъ шутить довольно грубо по Французски надъ его изнѣженностью, вызывая его сдѣлаться Гарибальди для Славянъ и пособить Данилѣ разыграть роль Славянскаго Виктора-Эммануила. Взглядъ княгини, какъ щитомъ покрылъ отъ шутокъ дяди -- смущеннаго воспитанника Парижскаго лицея (пользовавшагося очевидно полною симпатіей княгини), но не смотря на шутку, можно было замѣтить, какъ пламенно, какъ серьозно мечталъ объ этомъ Данило, -- и нельзя было отказать въ сочувствіи ни мечтамъ, ни мечтателю!