на другой день, не далѣе какъ на другой же день -- глядь! ни равнодушія, ни невѣжества,-- черную неправду смыло, какъ будто ея и не бывало! Да такъ смыло, что не только новыя поколѣнія и не подозрѣваютъ ея былаго, хотя и очень недавняго, существованія, но -- какъ видится -- я старыя поколѣнія о ней забыли! Чѣмъ же это объяснить? Когда же это люди успѣли вдругъ переродиться, изъ невѣждъ стать свѣдущими и излѣчиться, именно по отношенію къ суду, отъ той язвы равнодушія, которая, увы! продолжаетъ еще и теперь разъѣдать и наше общество -- даже въ сферахъ предоставленныхъ общественному самоуправленію,-- и вашу администрацію -- во многихъ, многихъ отрасляхъ государственнаго управленія?.. Очевидно, что причину такой внезапной, необычайной, какъ бы чародѣйственной перемѣны слѣдуетъ искать въ самыхъ формахъ новаго суда, въ его всенародности, въ гласности, въ допущеніи судебнаго слѣдствія, въ учрежденіи присяжныхъ засѣдателей. Значитъ ли это, что и въ новомъ судѣ нѣтъ недостатковъ? Нисколько; есть и въ немъ недостатки своего рода; но признайте же,-- казалось бы, для такого признанія и гражданскаго мужества не надо, довольно гомеопатической доли добросовѣстности и трезваго смысла,-- признайте же, рѣшитесь выговорить, что новый судъ оказалъ Россіи великую услугу... ну хоть уже тѣмъ, что снялъ съ русскаго правосудія позоръ взяточничества и упразднилъ правый укоръ, высказанный вышеприведеннымъ стихомъ поэта!...
Это пустяки, что ли? Это не великое нравственное благо, пущенное въ оборотъ жизни народной? И достанетъ у васъ духу это вымолвить въ то самое время, когда посулы, подкупы, хищенія практикуются въ такомъ громадномъ размѣрѣ почти всюду кромѣ суда,-- въ вѣдомствахъ хозяйственныхъ, административныхъ, не исключая и духовнаго, хотя бы и къ сердечному огорченію ихъ начальниковъ? И думаете вы, что этимъ неизбѣжно-присущимъ нашему административному строю, хотя бы преимущественно въ низшихъ его ярусахъ, мздоимствомъ, даже неуловимымъ для судебнаго преслѣдованія, не развращается въ глубинѣ своей общественная совѣсть, не растлѣваются народные нравы?...
Статья "Руси" указываетъ на десятки тысячъ судебныхъ уголовныхъ приговоровъ, произносимыхъ ежегодно на точномъ основаніи закона, безъ всякой тенденціи, честно и добросовѣстно,-- хотя и не отрицаетъ факта, что были десятки, пожалуй цѣлая сотня, приговоровъ неправильныхъ, тенденціозныхъ (впрочемъ все-таки чуждыхъ побужденіямъ грубой корысти)... Эти сто приговоровъ и осуждайте, изслѣдуйте причины такой неправильности, придумывайте мѣры огражденія, но воздайте же должное за десятки тысячъ честныхъ рѣшеній! Но тутъ-то у васъ языкъ и прилипаетъ къ гортани.
Столь сердобольный къ старымъ судебнымъ порядкамъ, авторъ лишаетъ г. Аксакова всякаго права судить о новомъ судоустройствѣ, утверждая, что относительно новаго суда онъ не имѣетъ опыта, хотя бы и кратковременнаго. Смѣемъ думать, что нашъ критикъ, богатый опытомъ канцелярской сенатской службы и вѣроятно по гражданской лишь части (тогда какъ весь споръ идетъ только объ уголовномъ судоустройствѣ), не имѣлъ даже и того опыта относительно новыхъ судебныхъ порядковъ, какой привелось имѣть г. Аксакову. Послѣдній три раза участвовалъ въ судѣ въ качествѣ присяжнаго засѣдателя и даже старшины присяжныхъ засѣдателей (въ Москвѣ и въ уѣздѣ),-- а по званію почетнаго мироваго судьи принималъ даже участіе въ уѣздномъ временномъ отдѣленіи Окружнаго Суда въ качествѣ члена. Позволяемъ себѣ такъ же предположеніе, что автору статьи "С.-Петербургскихъ Вѣдомостей" не случилось еще ни разу исполнять должность присяжнаго засѣдателя. Не знаемъ какъ бывало съ другими, но никогда не приходилось намъ видѣть, слышать и испытывать то, о чемъ расказываетъ брошюра: "Замѣтки присяжнаго засѣдателя" (петербургскаго), разосланная при "Гражданинѣ". Основываясь на своемъ личномъ опытѣ, пишущій эти сроки свидѣтельствуетъ, что не только онъ, но и всѣ товарищи безъ исключенія, всякій разъ, при обсужденіи каждаго дѣла, относились къ дѣлу съ самымъ серьезнымъ и напряженнымъ участіемъ. Чувство нравственной отвѣтственности невольно охватывало душу даже наиболѣе легкомысленнаго, но особенно сильно овладѣвало оно людьми простаго званія, не изъ разряда такъ-называемой интеллигенціи. Надо было видѣть, какъ измѣнялось выраженіе ихъ лицъ по принятіи присяги, какъ крестились они, приступая къ обсужденію вопросовъ или при подписаніи приговора. Такое же впечатлѣніе выносили изъ суда присяжныхъ и всѣ безъ исключенія, кого только намъ случалось разспрашивать. Да опросите старообрядцевъ, опросите крестьянъ: что думаютъ они объ этой формѣ суда? Мы утверждаемъ напередъ, что они отзовутся о ней съ глубокимъ сочувствіемъ. Негодованіе присяжныхъ не разъ возбуждаютъ поставленные имъ неточные и невразумительные вопросы; они тяготятся обязанностью оставаться только въ тѣхъ узкихъ предѣлахъ, которые вопросами намѣчены, ограничиваться только лаконическими отвѣтами безъ опредѣленія всѣхъ оттѣнковъ своей мысли,-- но самый принципъ суда присяжныхъ понятенъ и дорогъ народу. Само собою разумѣется, что когда гонятъ мужиковъ въ судъ изъ-за триста и болѣе верстъ, въ рабочее время, или хоть не въ рабочее, а съ явнымъ для нихъ разореніемъ, такъ что присяжному приходится даже голодать въ буквальномъ смыслѣ слова, то отправленіе должности присяжнаго становится тягостною, несносною повинностью,-- но въ этомъ виноватъ не принципъ суда присяжныхъ, а Правительствующій Сенатъ, до сихъ поръ не разрѣшающій земствамъ выдавать денежное пособіе крестьянамъ, вызываемымъ въ присяжные изъ-за дальняго разстоянія. Понятно также, что если пригонятъ въ судъ, въ Самару или Уфу, какихъ-нибудь Черемисовъ, не понимающихъ почти ни слова по русски, такъ изъ нихъ плохіе присяжные выходятъ,-- но вѣдь и примѣнять каждое законоположеніе требуется со смысломъ...
Самое это напряженное чувство нравственной отвѣтственности, охватывающее присяжнаго, естественно склоняетъ русскаго простолюдина скорѣе къ оправданію, чѣмъ къ обвиненію. Для совѣсти все же легче не наказать виновнаго, чѣмъ наказать понапрасну безвиннаго. Въ старомъ уставѣ уголовнаго судопроизводства или въ XV томѣ Свода Законовъ десятки лѣтъ красовалась статья, взятая изъ Наказа Екатерины II и пользовавшаяся нѣкогда большимъ сочувствіемъ въ русскомъ обществѣ: судья долженъ памятовать, что " лучше оправдать десять виновныхъ, ч ѣ мъ осудить одного невиннаго ". Вотъ на эту-то законодательную мораль, бывшую, по велѣнію верховной власти, обязательною для уголовныхъ судей въ теченіи чуть не цѣлаго вѣка, пусть и опрокидываются современные антагонисты новыхъ судебныхъ порядковъ, если достанетъ духу! Правда и то, что нравственное воззрѣніе, выраженное этою статьею стараго закона, вполнѣ согласуется и съ нравственными убѣжденіями Русскаго народа, который и уголовнаго преступника, разъ онъ присужденъ къ наказанію, именуетъ не иначе какъ "несчастнымъ"... Что же прикажете дѣлать съ Русскимъ народомъ? Упрадзнить его совѣсть? или же упразднить самый Русскій народъ? Во сколько же оправданіе виновныхъ зависитъ отъ формальностей, коими обставленъ судъ присяжныхъ во столько эти формальности подлежатъ исправленію и легко могутъ быть исправлены, какъ это и указывается помѣщаемою ниже статьею г. Тютчева.
Довольно. Деликатно отзываясь о старыхъ судебныхъ порядкахъ, то воздыхая о нихъ, то допуская, какъ бы не-хотя, что они все-таки были "плохи", хотя и заслуживаютъ извиненія,-- критикъ "С.-Петербургскихъ Вѣдомостей" менѣе чинится съ судами новыми, называя ихъ, между прочимъ, "машиною, служащею бременемъ народу и государству "! Это уже почти смертный приговоръ, и притомъ общій, сплошной, всему учрежденію, безъ изъятія той или другой его стороны или части! Вслѣдъ затѣмъ однако авторъ прибавляетъ менѣе грозныя строки: а потому она (машина) и требуетъ "перелаженія такъ, чтобъ она служила защитою народныхъ и государственныхъ интересовъ". Съ послѣднимъ можно бы и не спорить, да и вообще мы едвали бы стали и отвѣчать на эту статью, еслибъ не попадали въ ней выраженія, заставляющія предполагать какую-то недоговоренную мысль. "Вопросъ идетъ не о старомъ судопроизводствѣ, а о новомъ" -- внушительно говоритъ намъ авторъ. Въ такомъ случаѣ, казалось бы, незачѣмъ было ему и пускаться съ нами въ препирательство и поднимать перчатку, брошенную нашею газетою охотникамъ до старыхъ судовъ. Однако тутъ же слѣдуетъ такое добавленіе: "Никто и не думалъ проповѣдывать возстановленіе стараго въ его формальной ц ѣ лости, да это и невозможно"!... Только въ формальной ц ѣ лости невозможно?... Стало-быть въ частности возможно, и объ этомъ кое-гдѣ думаютъ... Вотъ это-то и интересно. Что же именно можетъ, по мнѣнію автора, подлежать возстановленію?
Отъ автора мы не добьемся отвѣта, да едвали даже и обладаетъ онъ точнымъ представленіемъ о томъ, что и какъ слѣдуетъ возстановить и исправить. Именно къ нему-то и можетъ быть обращенъ упрекъ, что онъ руководится болѣе "ощущеніями", чѣмъ ясными выводами, точнѣе сказать: мятется между безплодными симпатіями къ старой рутинѣ и безплодными же, надо надѣяться, антипатіями ко всему новому и живому. Вся статья его отражаетъ межеумочное состояніе мысли и духа, совершенно свойственное тому современному типу нашихъ мнимыхъ консерваторовъ, про который можно сказать стихами давно умершаго поэта,-- что онъ
Безсиленъ къ смѣлому возврату
Иль къ шагу смѣлому впередъ
И по углаженному скату