Стоимъ мы слѣпы предъ судьбою!...
И черты не ясны,-- и самый, можетъ быть, взоръ нашъ еще застилается скорбью и негодованіемъ. Но пусть и будетъ такъ. Скорби! скорби и негодуй, ваша земля! Мы призываемъ къ скорби и негодованію, какъ къ самому законному, самому честному, самому нужному, очистительному дѣйствію общественной совѣсти. Да, это теперь именно то, что намъ на потребу... О, еслибъ наши души могли перегорѣть въ горнилѣ скорби и негодованія! О, еслибъ мы всѣ, всѣ, искренно, а не лицемѣрно, сумѣли возскорбѣть и вознегодовать въ свое время, тогда, можетъ быть, не пришлось бы и переживать настоящей минуты горя, стыда и срама!... Но ни покушеніе Соловьева, ни взрывъ на желѣзной дорогѣ, грозившій гибёлью тысячѣ людей, ни взрывъ Зимняго дворца, ни всѣ несомнѣнныя раскрытія замысловъ чудовищныхъ, адскихъ,-- ничто не вызвало въ насъ той мѣры сердечнаго внутренняго негодованія, святаго, честнаго гнѣва, которая, выражаясь общественно, становится истинною духовною мощью. Мы же (конечно не всѣ) поспѣшили -- какъ слѣдуетъ поскорбѣть, немножко, но вполнѣ прилично понегодовать, а затѣмъ пуще всего обрушиться негодованіемъ -- на что? не на героевъ револьвера, кинжала, яда и динамита, а на способы самообороны, самозащиты, принимаемые администраціей!.. Способы, скажемъ мимоходомъ, почти равные тѣмъ, которые приняла сосѣдняя намъ конституціонная имперія послѣ двукратнаго покушенія на жизнь ея монарха. Но положимъ, мѣры принятыя у насъ заслуживали обсужденія и критики,-- и не потому, что онѣ были будто ненужны, а потому, что не вполнѣ достигали цѣли или примѣнялись не всегда съ должною разборчивостью. Но развѣ у насъ ограничились только критикой! Какимъ яростнымъ словоизверженіемъ зашипѣлъ и закипѣлъ, какъ вулканъ лавой, нашъ фальшивый европеизмъ, позабывъ про вчерашнее, да такъ забывъ, какъ будто его никогда и не бывало! Одна газета даже наканунѣ, чуть ли даже не утромъ 1 марта,-- вопія о померещившихся ей правительственныхъ поползновеніяхъ къ реакціи (чему самая свобода ея воплей являлась рѣзкимъ противорѣчіемъ),-- съ какою-то назойливою наивностью утверждала, что террористовъ- де теперь никакихъ ни въ заводѣ, ни въ поминѣ уже нѣтъ!..
Мы впрочемъ, говори о скорби и негодованіи, вовсе не имѣемъ въ виду какихъ-либо внѣшнихъ репрессивныхъ мѣропріятій. Это не дѣло общества,-- это дѣло, а въ извѣстныхъ обстоятельствахъ и священный долгъ самой власти Мы имѣемъ въ виду такое нравственное, на само наше общество, воздѣйствіе чувства скорби я гнѣва, которое могло бы, если не вполнѣ, то хоть нѣсколько оздоровить нашу общественную атмосферу. Именно оздоровить -- и смыслъ и душу... Потому что здоровое сердце и здоровый смыслъ -- вотъ недостаткомъ чего болѣетъ значительная часть нашего современнаго "культурнаго" общества!.. Но объ этомъ еще не разъ будетъ наша рѣчь впереди...
Объ одномъ, и только объ одномъ думается теперь упорно. Предъ мысленнымъ взоромъ неуклонно стоитъ окровавленный образъ Царя, добраго, кроткаго, благодушнаго, убитаго среди бѣла дня, и какъ убитаго! На ногахъ, отъ колѣнъ, ни тѣла ни голеней, кости издроблены,-- только мускулы, на которыхъ висятъ перевороченныя пятки; кровь хлещетъ потокомъ; на тѣсныхъ полицейскихъ санахъ везутъ Его, перваго человѣка Русской земли, уже полумертваго, безъ шинели, съ обнаженной склоняющейся отъ слабости головою (какое мученіе долженъ Онъ былъ вытерпѣть!) -- везутъ Освободителя милліоновъ людей своего и чужихъ народовъ, давшаго всей Россіи новое бытіе, даровавшаго ей такой просторъ жизни, котораго она еще не знавала,-- везутъ Страдальца-Царя въ Его царской дворецъ... Безъ ропота, безъ жалобы срѣтаетъ Онъ смерть... Послѣднее Его дѣйствіе въ жизни: взглянуть "на своихъ раненыхъ"!... Что долженъ былъ перенесть, перечувствовать въ эту минуту Его сынъ и уже Царь!.. Стыдно, совѣстно становится Русскому глядѣть на свѣтъ Божій. Точно будто кто совершилъ надъ нами публичное поруганіе, всенародно осрамилъ васъ самымъ безстыднымъ срамомъ, и мы оскверненные стоимъ предъ всѣмъ міромъ,-- предъ тѣмъ міромъ, гдѣ повсюду имя Усопшаго чтится съ благоговѣніемъ! И что же мы? Мы видимъ, мы слушаемъ,
Мы слушаемъ... Но какъ внимаемъ мы?
Сгибаются-ль упрямыя колѣна?
Смиряются-ль кичливые умы?...
Были у насъ сегодня крестьяне -- уполномоченные ходатаи по разнымъ общественнымъ дѣламъ отъ своихъ обществъ. Они пришли посовѣтоваться о народномъ "горящемъ" желаніи дать какое-либо выраженіе своей скорби. Именно скорби. Отрадно было ихъ слушать, послѣ чтенія разныхъ газетныхъ, якобы либеральныхъ мудрованій. Легко было съ ними душѣ. "Смерть Государя" -- говорили они (мы приводимъ ихъ слова буквально), "конечно нашъ общій стыдъ, грѣхъ, ужасный грѣхъ на насъ всѣхъ. Но это Богъ, люба его, послалъ ему такую мученическую смерть. Богу хотѣлось уравнить ему и небесный чинъ съ его земнымъ чиномъ. Здѣсь Господь сподобилъ его быть Царемъ, да еще освободителемъ народовъ; тамъ Господь сподобилъ его великомученическаго вѣнца. Его кровь, мученически пролитая, покрываетъ и его -- по человѣчеству -- грѣхи, я наши грѣхи народные... Молишься эдакъ за душу его -- а потомъ и прибавишь: "мучениче Александре, моли Бога за насъ". "Нашему народу -- продолжали они -- хочется поскорбѣть, народомъ поскорбѣть", такъ какъ это сдѣлать? Вопросъ состоялъ въ томъ; можно ли имъ просить или такъ устроить, чтобъ по всей Россіи, въ теченіи года, никакихъ увеселеній публичныхъ не было, а вездѣ было бы "важно, строго" и что-то въ родѣ поста... Конечно намъ не трудно было имъ объяснить, что такое выраженіе скорби могло бы теперь быть наложено на всю Россію только властью, стало-быть по принужденію, а потому и не имѣло ба особой нравственной цѣны, но что никто имъ не мѣшаетъ выразитъ свою скорбь именно такъ, какъ они хотятъ, добровольно, по деревнямъ, съ приговора сельскихъ міровъ. Они вполнѣ съ этимъ согласились, но все-таки -- говорили они -- "оно бы лучше, коли всѣмъ народомъ, по всему нашему царству"...
Всѣмъ народомъ! Мы слушали ихъ, и мысль невольно переносилась въ глубь временъ, когда не было розня духовной между бояриномъ и крестьяниномъ, когда на какомъ-нибудь земскомъ соборѣ они дѣйствительно встрѣтили бы всеобщее единодушное сочувствіе и нашли бы то, чего теперь тщетно ищутъ,-- и чего ужъ конечно не дастъ имъ теперь никакой мнимо-венскій соборъ, которымъ уже пытается окрестить мнимо же либеральная наша пресса лелѣемое ею въ будущемъ мнимо-народное, на европейскій образецъ скроенное представительство!
Мы не считаемъ пока возможнымъ и умѣстнымъ вести обычную бесѣду о самоуправленіи или о какихъ-либо новыхъ вопросахъ, такъ какъ вниманіе читателей, конечно, устремлено теперь въ другую, въ одну сторону,-- и даемъ поэтому въ настоящемъ No мѣсто лишь тѣмъ статьямъ, которыхъ начало уже было прежде напечатано и прерывать которыя было бы неудобно.