Г. Соловьев продолжает: "Также составилось положение возражателя, что если предположить сходку в отдельном роде, то родовое устройство уничтожается: мы видим съезды, совещания князей, родичей, принадлежащих к одному роду, и родовые отношения между ними от того не рушатся".

Но разве род Рюрика представляет тот родовой быт о каком говорится? Вспомним, что это был род княжий, где каждый член рода, каждый простой родич был князь, владел. (Вероятно г. Соловьев ни новгородцев, ни киевлян, ни других не причислит же к роду Рюрика.) Разве род обыкновенно состоит из князей? Этого г. Соловьев вероятно не думает. Итак, Рюриков род есть род не нормальный, не обыкновенный. Уже по одному тому, что всякий член рода был князь и владетель (по крайней мере по праву), родовой быт не мог бы удержаться; вообразите себе род, где каждый родич -- государь и владетель: какой уже это родовой быт? Вот почему и съезды были возможны, ибо государственное значение князей заставляло их делать эти съезды, и вот почему пример Рюрикова дома совсем не идет сюда в защиту родового быта.

Г. Соловьев продолжает: "Для объяснения родового устройства я привел известную старую чешскую песню о Любушином суде. Возражатель говорит, что здесь "вопрос семейный, а не родовой, на сцене семья, выделившаяся из рода, а рода нет". Умирает отец, оставляет двоих сыновей, закон принуждает обоих братьев владеть нераздельно отцовским имуществом, -- и здесь возражатель видит вопрос семейный, а не родовой! (?) Что же, по его мнению, будет семья и что род? До каких пор будет простираться семья, и где должен начинаться род? Если братья по смерти отца составляют семью, а не род, то это все равно, что назвать зеленое желтым и утверждать, что зеленого нет (?). Возражатель сам чувствовал невыгоду своего положения, и потому должен был прибегнуть к натяжке. "Речь идет о том, -- говорит он, -- что все дети наследуют отцу и что в первую минуту наследования они все вместе владеют наследством, что потом не мешало им после выделяться". Но откуда взялась эта первая минута? где о ней говорится?"

Напрасно так скоро и так решительно. Мы спросим в свою очередь г. Соловьева, о ком говорится в песне, об отце и двух его сыновьях, что это: семья или род? Г. Соловьев не поспорит, что семья в самом тесном смысле. Теперь отец этот умирает и остаются два сына и делят наследство; кто ж делит, семья или род? конечно семья; это дележ чисто семейный. Так и теперь он будет всегда назван. Конечно, то, что сейчас было семьей в самом тесном смысле, не могло вдруг обратиться в род. На сцене у нас в этой песне два брата спорят о наследстве по смерти их отца. Что же это как не семья? а г. Соловьев говорит, что род. Если это род, то что же будет семья? Таких родовых, по мнению г. Соловьева, споров не только в России, но и во всей Европе, он и теперь найдет великое множество; неужели же будет он утверждать, на основании этого, что Европа и теперь живет под условиями родового быта? А ведь он должен это утверждать, если не хочет себе противоречить... Не надобно быть поспешным.

Лучше бы г. Соловьев обратил внимание на замечание наше, отчего, -- если принимать родовой быт, -- весь род представляется двумя родными братьями, почему нет других родичей? неужели все остальные родичи вымерли? а это род старый -- Тетвы Попелова. Но г. Соловьев не заблагорассудил обратить своего внимания на этот вопрос, ответ на который был бы, естественно, не в пользу существования родового быта. Г. Соловьев спрашивает, что, по нашему мнению, семья и что род; на это в статье нашей мы отвечали довольно обстоятельно; но так как со стороны г. Соловьева это вопрос, а не возражение, то и не считаем нужным выписывать здесь места, а довольствуемся указанием на нашу статью, в особенности на страницы: 94, 95, 96 ("Московский сборник". 1852).

Возражатель не мог чувствовать невыгоду своего положения, как это, я думаю, достаточно видно из объясненного выше. Но г. Соловьев не совсем вник в слова наши; мы говорим здесь не о том, что на сцене вопрос и спор семейный, об этом и говорить много не нужно, а о совокупном владении наследственному здесь точно мы говорим, что в первую минуту наследования дети все вместе владеют наследством, и против этого, я думаю, едва ли кто будет спорить: покуда дети не разделились, они все вместе владеют наследством. Эта первая минута может длиться больше, перейти в первое время наследования, а время это может продлиться и очень долго, вперед до нового наследования, что видим теперь даже и в дворянских семьях, которые от того не могут же быть причислены к родовому быту. Откуда взялась эта первая минута? -- из действительности, из жизни. Это такая простая действительность, которая постоянно повторяется. Прибавим здесь еще указание на крестьянскую семью: очень часто между крестьянами, сыновья -- возьмем для примера двух сыновей -- после смерти отца не разделятся, а будут жить вместе одним хозяйством, как было и прежде, сохраняя таким образом свою семейную целость, бывшую при жизни отца их; один из них будет ходить на сходку (как чешский владыка); но если бы вдруг один брат или оба вместе задумали разделиться (и это было также в употреблении), они вольны были это сделать. Здесь видим мы крестьянскую славянскую семью, но родового быта и признака здесь нет.

Г. Соловьев продолжает: "За натяжкою следует неправильное толкование текста песни: возражатель говорит, что Любуша предлагает им общее владение или разделение поровну -- оба по старому закону, закону векожизненных богов, но Любуша говорит: "Решите по закону богов, владеть им сообща наследством или разделиться поровну". Если бы старый закон говорил и то, и другое, то нечего было бы и решать, а просто отдать на выбор тяжущимся: Любуша должна была бы сказать тогда только: "Вот что говорит закон!" Но ясно, что Снем не имел права одному положению закона давать преимущество перед другим, когда оба предлагались на выбор (тяжущимся?). Кроме старого закона Любуша придумала еще новое средство решить спор ровным разделением наследства и предлагает Снему решить, что лучше? Но нам не нужно вдаваться ни в какие рассуждения, ибо одно из действующих лиц в песне, Ратибор, цитирует нам этот старый закон: по нему, дети должны сообща владеть наследством, -- о разделе ни слова".

На это прежде мы можем отвечать г. Соловьеву то, что слова Любуши, отдельно взятые, могут быть в грамматическом отношении поняты и в том, и в другом смысле. Вот ее слова в подлиннике, понятном всякому русскому:

По закону векожизненных богов

Будета им оба в едно власти,