Чи се разделита ровну меру.

Будета, -- это двойственное число; итак, по закону векожизненных богов они оба будут владеть вместе (заедино) или разделят себе ровную меру. Отнести ли по закону векожизненных богов к первому только мнению или и ко второму? Из одного этого места решить трудно. Надобно поискать объяснения в самой песне. Объяснение же г. Соловьева, что если бы закон говорил и то, и другое, то оставалось бы отдать на выбор тяжущимся, совершенно не основательно; ну, а если тяжущиеся несогласны, один выбирает одно, а другой -- другое, как тут быть? тут приходится решать лицам посторонним, в настоящем случае княжне и Снему. "Любуша должна была бы сказать: вот что говорит закон!", да Любуша так и говорит. Но обратимся к песне и посмотрим, нет ли в ней каких указаний. Любуша, сказав свое мнение, говорит: "разрешите мои выповеди (приговоры, изречения), будут ли у вас по разуму; если не будут у вас по разуму, уставьте им новый приговор, который смирил бы поссорившихся братьев". Снем, выслушав слова Любуши, стал хвалить ее выповеди. Если бы первая только мера была по закону богов и основывалась на родовом быте, то вторая мера Любуши, новая ею придуманная (по мнению г. Соловьева), нарушающая этот быт, могла ли быть встречена равнодушно Снемом и заслужить равные похвалы с первой мерой? Снем, начав тихо говорить, стал хвалить изречения Любуши. Далее, Хрудош, старший брат, хочет не того; он хочет майоратства, и это, как чуждая, не народная мера, возбуждает негодование, и в противоположность Хрудошу, а не Любуше, и приводится старый отцовский закон; правда, в этом законе говорится о владении детьми сообща наследством, но вспомним нашу крестьянскую семью, где обыкновенно так бывает, но где это не мешает потом выделяться; то же можем мы и здесь предположить, но это не как правило, а как право или возможность, не имело надобности быть приведено в словах Ратибора. Если же бы это было что-нибудь новое, не вытекающее из древнего обычая, то Снем, повторяем, сказал бы что-нибудь против такой меры и не стал бы хвалить всех изречений Любуши, как он это делает. Ведь Снем объявляет же себя против Хрудоша. В подкрепление приведем, что и Шафарик обе меры, предложенные Любушей, признает древнеславянскими. Что эти меры -- обе древние, друг другу не противорачащие, в этом нет ни малейшего сомнения. Мы со своей стороны на основании всего вышесказанного, продолжаем думать, что и вторая мера была тоже по старому закону векожизненных богов, служа, может быть, его признанным видоизменением, -- по крайней мере, согласна с ним.

Г. Соловьев продолжает: "Что же касается явлений, приводимых из позднейшего времени, из времени после Рюрика в России, после основания государств вообще у славянских народов, то эти явления не подходят к нашему вопросу, ибо я признаю полное господство родового быта только до половины IX века, а после являются условия, которые нарушают эту полноту, как постоянно и показывается в моей книге; нарушают полноту, говорю, и только; ибо и после Рюрика явления из родового быта так могущественны в русской истории, что должны быть поставлены на первое место: каково, например, господствующее явление в древней нашей истории -- родовые княжеские отношения. Как же рассуждает о них возражатель? Вот как: "Замечательно, что если где можно, хотя отчасти (!!) найти родовое устройство, так это в роде Рюриковом, призванном, не туземном". Итак, по мнению возражателя, родовые княжеские отношения были у нас явлением не славянским? а варяжским, т.е. скандинаво-германским; но в таком случае возражателю следовало начать вопрос именно с этого, показать прежде всего господство родового быта у скандинаво-германских племен, и отвергнуть его у славянских: но любопытнее всего здесь то, что возражатель писал свои возражения тогда, когда статья моя о родовых княжеских отношениях у западных славян была давно уже известна; возражатель однако заблагорассудил умолчать о ней, заблагорассудил умолчать о том, что такие же родовые княжеские отношения существовали у других славянских народов, а у других иноплеменных народов не существовали!"

Г. Соловьев смущается нашим выражением: хотя отчасти, и ставит два знака восклицания в скобках. Мы не видим, почему оно кажется ему так странным, ибо он сам говорит, что полнота родового быта нарушена, хотя считает, что он был еще могуществен и после Рюрика. Мы, не видя ничего странного в этом выражении, употребили его опять (см. выше). Но не в этом дело. О родовых отношениях князей между собой мы точно сказали мало в нашей статье, считая нужным опровергнуть главные положения защитников родового быта, и потому еще, что считали возможным, хотя отчасти, находить родовое устройство в роде Рюриковом. Теперь кстати скажем свое мнение об этом.

Первое, что должно поразить каждого исследователя, так это совершенное отсутствие всякого следа родового начала в городах, в народе, призвавшем Рюрика, и с другой стороны, присутствие следа этого родового быта в княжьем роде, не туземном, который был призван из-за моря. Очень естественно было остановить на этом явлении свое внимание, что мы и сделали, но что так сильно не нравится г. Соловьеву. В самом деле, откуда взялся родовой элемент в призванном роде Рюрика, когда этого элемента вовсе не было в народе, так что и г. Соловьев его в нем не может найти после Рюрика, по крайней мере после Ярослава, со времени которого и начались родовые княжьи счеты (впрочем прежде им нельзя было и явиться в определенном виде)? Что за странный volte-face! Народ находится в родовом быте; является к народу князь с дружиной и с ними государственный элемент; вдруг... в князе и дружине является элемент родовой, а в народе его нет вовсе. Такие превращения в истории невозможны, а если они, по-видимому, происходят, значит -- точка зрения неверна. Поэтому постараемся вникнуть в то, что представляет нам история. Прежде всего, самое естественное -- устранить напраслину родового быта, возведенную на славян вообще и на русский народ в особенности, что мы и старались доказать в статье нашей о родовом быте славян, предложенной в "Московском сборнике" на суд читателям. Это внезапное отсутствие родового элемента в народе после призвания Рюриковского рода (в котором на первый взгляд есть след этого элемента), уже не будет нас изумлять. Чего не было прежде, того не явилось и после. Но откуда же взялся родовой элемент в роде Рюрика? Самый естественный ответ, что он был принесен им с собою. Здесь г. Соловьев и требует, чтобы мы показали господство родового быта у скандинаве-германских племен и отвергнули его у славянских; второе требование мы исполнили, ибо вся статья наша написана об этом. Но первое нами не выполнено, ибо мы такой задачи себе не задавали. Хотя вопрос о том, к какому племени принадлежал Рюрик, еще нельзя назвать решенным; но положим, что он принадлежал к племени скандинаво-германскому; в таком случае нам известно, что родовой быт был у этих племен (см. об этом статью всем нам дорогого Грановского); и князья из этого племени, призванные народом, не знающим родового быта, очень естественно могли и должны были измениться несколько в своем быте, и таким образом представили то явление, какое видим мы в княжеских отношениях. Вот самый простой вывод, если и не вникать в княжьи отношения. Но обратим на них более пристальное внимание. Мы сказали условно: если где можно, хотя отчасти, найти родовое устройство, так это в роде Рюриковом. Теперь поищем, есть ли здесь родовое устройство.

Мы видим прежде всего два явления: 1) всякий князь имеет часть в русской земле, как они сами выражаются, и 2) споры о том, кто имеет право быть на старшем княжении в Киеве, споры о старшинстве, как говорится. Если бы Россия в эпоху призвания Рюрика и позднее составляла одну цельную землю, тогда нет сомнения, что или бы владела только старшая линия, или же, если бы Россия разделялась на части для удовлетворения всех членов рода, пришлось бы признать отчасти родовой быт; но мы видим перед собой совсем иное. Совокупного владения (какое предполагает г. Соловьев в родовом быте) мы не видим. Мы видим, что у князя есть своя волость; князья некоторое время съезжались, чтобы советоваться об общих делах, но никакого общего владения у них не было; доходы с волостей шли каждому отдельно. Итак, это уже противоречит родовому быту, как понимают его г. Соловьев с товарищами. Но что же это было за владение? Россия была земля единая в силу единства веры, племени, языка и обычая, но живущая отдельными общинами. Вот почему род Рюрика, размножаясь, разделялся по этим общинам, вот почему, призванный множеством общин, род этот считал себя их природными князьями и признавал за собою, как за целым родом, право на русскую землю. Князья могли требовать себе масти (доли) в русской земле, ибо она и без них состояла из частей и долго не требовала государственного единства. Мы видим пример, что город сам требует себе князя, именно Новгород; он присылает с этим требованием к Святославу, грозя, что найдет князя в другом месте; Святослав дает им Владимира. Покуда еще Рюриков род не размножился, мы видим князей из другого даже рода, так например, Тура в Туров, Рогволода в Полоцк. Родового устройства мы здесь не видим, ибо его нет. Можно сказать (как выразились мы некогда в нашей статье об изгоях), что не города делились по князьям, а князья делились по городам. Из такого взаимного отношения городов или волостей русских, и размножающихся князей Рюрикова племени, и вышло то явление, которое представляет нам волостная Русь (заменяем этим словом название удельной; здесь следуем мы прекрасной мысли г. Соловьева об удельном периоде); вышло то, что все Рюриковичи стали князьями и считали себя вправе иметь часть в русской земле. А города, в свою очередь, хотели князей Рюриковского рода; в его единстве им живее чувствовалось собственное единство, да и любили этот славный род, давший России столько подвижников и мучеников веры, столько защитников и страдальцев за русскую землю. Но, несмотря на это, мы встречаем литовских князей, например, Довмонта и даже, помнится, князя Половецкого. Повторяем: родового быта тут никакого нет, и дело является очень просто.

Но спор о старшинстве, но счет, кто старше? Если владеют князья одного рода, если все они могут переходить из волости в волость, то должны же они свое размещение основывать на каких-нибудь причинах, на каких-нибудь правах. Самое естественное везде и всюду в таком случае, это право старшинства; но это чувство уже не народное, а скорее родословное. Да и это право старшинства постоянно не уважается. Какое же это родовое устройство, где сейчас выступает вперед личность князя? Один говорит: я хочу владеть -- я старший; другой говорит: меня позвали жители. Если вопрос о старшинстве был главный, то споры были бы только о старшинстве. Изяслав Мстиславович знает, что Юрий Долгорукий старше его и воюет с ним. Вопрос старшинства неизбежен там, где владеет множество князей одного происхождения, размещаясь по множеству волостей и переходя из одной в другую; но так как этот вопрос в то же время не был существенный, то он нарушался и личной волей князя, и волей народа. Родового быта мы опять здесь не видим. Здесь родового элемента настолько, насколько можно его найти всегда, во всяком обществе. Старшинство в своем виде существует и в Англии, и во Франции. Как скоро, например, речь пойдет о подвижном титуле, о владении, так и вопрос о старшинстве подымается. Но оно может и не составлять непреложного закона, и не составляло в древней волостной Руси и в теперешней крестьянской.

Итак, мы решительно не видим элементов родового быта и в Рюриковом роде.

Г. Соловьев упрекает нас, что мы умолчали о его статье о родовых княжеских отношениях у западных славян. Признаемся со всей откровенностью, что мы тогда ее не читали, потому и не говорили. Прочли ее потом, и она ничего не могла изменить в наших мнениях; ибо княжеские отношения у других славян, изображаемые ею, будучи сходны с Рюриковскими, подлежат тому же объяснению, какое мы сейчас дали. Мы видим, что характеристика этих отношений происходит более от устройства и состава русской земли, существующей как множество волостей, нежели от самих Рюриковичей. Вот почему это явление княжеских отношений, явление русское и вообще славянское, встречается только у русских и вообще у славян. Вот почему его не было у иноплеменных народов.

Г. Соловьев продолжает: "Неужели можно сделать такое предположение, -- говорит возражатель, -- что родовое начало, привившись к Рюрикову роду, исчезло совершенно из русской земли?" Но кто же говорит, что оно исчезло? В местничестве оно очевидно, ибо голословное, в скобках поставленное, выражение "хотя едва ли справедливо" -- ни для кого не может иметь силы. Кто знаком с источниками нашей древней истории, с летописями, тот знает, что это летописи княжеские, говорящие преимущественно, исключительно почти о княжеских отношениях, от которых зависела судьба страны; даже о вельможеских отношениях из летописей мы почти ничего узнать не можем: подробности вельможеских отношений, местничества, мы узнаем из особенного позднейшего источника, из книг разрядных; но если о родовых княжеских отношениях мы узнаем из летописей, ибо от этих отношений зависела судьба страны; если родовые отношения людей служилых записаны в разрядных книгах, ибо эти отношения имели близкую связь с государственным интересом, с государственной службой, то в каких летописях и в каких разрядах мы найдем подробности о быте, о родовых отношениях остального народонаселения? Из отсутствия же источников, в которых мы могли бы найти подробности быта остального народонаселения, имеем ли право заключать, что здесь тех или других отношений не было?"