Заключительная же фраза г. Соловьева для нас темна. Племя, во всяком случае, если принимать толкование почтенного профессора, есть часть рода; где есть род, там непременно уже есть племя, следовательно, сказав: нет роду, мы сказали -- что нет и племени. Возможно ли такое выражение: у него нет рода (понимая род согласно с г. Соловьевым), но есть племя? Не думаю, чтобы г. Соловьев признал такое выражение возможным. Ближайшие родственники при отсутствии других становятся и племенем, и родом человека. Иначе, где же является род? После своего объяснения г. Соловьев в братьях чешской песни должен видеть племя, а не род (если не хочет видеть семьи); ибо, как видно, других родичей, кроме этих двух родных братьев, -- нет, а то бы должны они были явиться тут же, при споре о наследстве. А между тем г. Соловьев, кажется, решительно принимает эту семью просто за род.
Скажем кстати, что о значении рода в смысле семьи приведены у нас доказательства, о которых не упоминает г. Соловьев.
Мы отвечали г. Соловьеву, как ни мелки были его возражения, как ни утомителен был ответ. Теперь мы спросим почтенного историка: почему ничего не сказал он о доказательствах наших в пользу семейного и против родового быта, основанных на древних правах о наследстве, по исследованиям Губе и по "Русской правде", -- о распоряжении имением от лица семьи, об отказах, вкладах, продажах, покупках, менах, о данных грамотах? Почему не сказал он о том, как понимаем мы современную крестьянскую семью? Почему ничего не сказал он на наше мнение против его понимания старцев, на наше мнение о том, что выше старцев был народ, о народных вечах, бывших еще во время Игоря в древлянском народе, в котором был еще свой славянский князь, Мал, -- следовательно, здесь бесспорно является быт древний, какой, конечно, был и до Рюрика? Почему ничего не сказал он на объяснение наше о праве родственной мести? Почему не сказал он о доказательствах, основанных на обычае и жизни, -- о названии новобрачных князем и княгиней, о непременном существовании отчеств и об отсутствии родовых прозвищ в древней Руси и в современном крестьянстве, где являются прозвища лишь весьма редко и где они непостоянны? Почему не сказал он ничего на замечание наше о множестве названий для семейной обстановки (деверь, шурин и проч.) и об отсутствии названий родовых (grand oncle), и на наше объяснение слова: двоюродный брат, которое в особенности рядом с выражением брат родной очевидно указывает на значение рода в нашем смысле? брат родной -- брат одного рода, одной семьи; брат двоюродный -- брат двух родов, двух семей.
Обо всем этом ничего не сказал почтенный профессор; он вырвал из статьи отдельные частицы и возражал на них большей частью с мелочной стороны, но мы сочли долгом отвечать на все его возражения. Просим извинения у читателей за утомительность нашего ответа.
Теперь возвращаемся к статье почтенного профессора "Шлёцер и антиисторическое направление" и постараемся отвечать на дальнейшие его возражения.
Второе возражение г. Соловьева направлено против мнения, что начало общины есть начало русской земли, хотя существование общинного быта г. Соловьев не оспаривает. Здесь опять неясность; общинный элемент может проходить разные степени своего развития, может облекаться то в ту, то в другую форму; а г. Соловьев берет особную общину, веча городские, и нападает на них весьма сильно, не отделяя известной временной формы от выражающего себя в ней постоянного начала, и, кажется, не предполагая, что элемент общинный, столь важный и существенный, оставив отдельную, областную форму, выразился в России в ином, более широком образе.
Г. Соловьев говорит, что вместо родового быта поставили (мы) общину договорную. Это неверно: точно поставили общину, но это община не договорная, а бытовая; это не контракт, не сделка; это проявление народной мысли, народного духа, проявление живое, а не искусственное; таково всегда свойство жизненного принципа (начала). Г. Соловьев говорит, что Россия отреклась от вечевого быта, чтобы сплотиться в целое государство; из последующего видно, что этот вечевой или общинный быт, по его мнению, исчез совершенно. Но при сплочении государства в одно целое общине, доселе отдельной, нет надобности уничтожаться, а лишь расшириться до общины всей земли, причем и отдельность общин, уже подчиненная всеобъемлющей, всерусской общине, может сохраниться. Община, обнявшая всю страну, конечно, должна измениться в своих проявлениях и в образе деятельности. Всероссийская община -- не то, что новгородская, киевская и т.д., взятые отдельно; в ней соединены в одно целое все эти отдельные общины, отрекшиеся от своего эгоизма. Быт общинный именно таков, что он от самого широкого объема доходит до самых тесных, до одной деревни, например. Сила в том, чтобы все эти отдельные общины были взаимно связаны и восходили бы до целой, главной, всеобъемлющей общины всей земли. Такой-то период всерусской общины и наступил вместе с Москвой, как столицей государства и земли.
Самым лучшим доказательством, что община в России не изчезла, а лишь приняла широкие размеры, служит 1612 год. Что же мы видим в нем, как не действие общины? Вспомним, что государство было разрушено. Мы видим: города совещаются внутри себя и друг с другом, но совещаются уже не о спасении каждый себя, а всей России, всей земли. Вся земля, т.е. вся русская община, всюду на первом плане. От всей земли посылаются послы к Сигизмунду. В просьбах бьют челом боярам и всей земле. Пожарский выбирается народным советом. Одно название Козьмы Минина выборным от всей земли русской слишком красноречиво, чтобы отвергать в России общину. Именно 1612 год показывает, как силен в России общинный элемент, в эту эпоху достигший объема всерусской общины. Этот общинный элемент и спас Россию.
Земские Соборы служат новым доказательством... но здесь г. Соловьев пишет против нас третье свое возражение. Постараемся ему отвечать.
Выписывая из нашей статьи наше мнение о Земских Соборах, г. Соловьев говорит: