Не то чтобы они вообще могли поучать чему-нибудь-- старая мораль оттого и удерживалась еще, что новой не было, да и не могло быть создано: буржуазия еще не самоопределилась в класс, но именно поэтому она стремилась закрепить за искусством вообще и за драмой в частности право на свободу от поучения. В новом понимании определений Аристотеля, задачей трагедии уже не являлось горацианское соединение "приятного с полезным", а организованное проведение аудитории через ряд впечатлений, главным образом через "ужас и сострадание". В результате, трагедия "не учила чему-то, а делала человека чем-то" (Гёте). В этом ее отличие от моралитз и причина ее победы над ним, несмотря на то, что моралитэ по своим последним образцам стояло гораздо ближе к непосредственным бытовым элементам лицедейства, чем романтическая трагедия с ее сказочными сюжетами.
Однако разрабатывая задачи, связанные с понятием героической личности, трагедия не могла обойтись без необходимости определить свое представление о личности и оправдать тот первенствующий интерес, который она по своей природе придавала человеческой личности. Ей приходилось тогда привести на смену конкретных моральных выводов общие этические понятия или обратиться в беспредметное развлекательство. В худших своих образцах она и скатывалась к этому уровню, к нему приближались и те ее памятники, сценический пафос которых покоился на чувствах и представлениях, волновавших аудиторию в момент их создания, но к описываемой нами эпохе уже утраченных или сделавшихся привычными до незаметности.
Процветание Англии, достигшее своего высшего проявления в середине царствования девственной королевы, медленно, но вполне ощутимо переходило в депрессию, предвестницу надвигающихся кризисов. Тускнели в памяти те победы, восторг перед которыми в свое время создал "народную гордость", и обеспечил успех драматических хроник. Эра внешнего великолепия и наступательной политики явно закончилась. Внутренние противоречия монархии Елизаветы Тюдор начинали выходить наружу. До окончательного их обострения оставалось много времени, но предвестия будущих боев уже настойчиво, хотя и смутно еще, ощущались передовым, верхушечным слоем нового класса. Его образованные представители, все эти классически-воспитанные питомцы школ правоведения и возрожденных университетов, с которыми культурно так был связан Бен Джонсон, явно видели в себе представителей нового общества, обязанного определить свое место и свое руководящее положение в стране, закрепив то, что ими фактически уже было достигнуто. Нужно было оценить положение и оценить поведение. Вопрос ставился о необходимости создания новой морали. Ответить на него взялся Бен Джонсон.
В своей комедии "Всяк в своем нраве", он исходит от необходимости показывать на сцене не исключительные, а повседневные личности, не чрезвычайные, а обыденные происшествия, игру страстей, а не преступлений. Личность на сцене приобретает вид характера. Характер же человека, согласно учению Феофраста, усвоенному Джонсоном, получается в результате некоторого соотношения различных элементов, составляющих "душевное тело" человека. Активные элементы этого тела по природе своей -- сухи, пассивные элементы, играющие роль некоторой соединительной ткани -- влажны. Идеальным характером является тот, где все элементы смешаны в равной пропорции; такие характеры редки, в большинстве замечается преобладание одного или нескольких элементов, а следовательно нарушение равновесия элементов активного характера. За счет этой неуравновешенности усиливается значение пассивного, влажного элемента и его-то главным образом и замечают наблюдатели человеческого характера, определяющие человеческий тип по обнаруженному им содержанию влажности: "юмора". Точное название комедии Бен Джонсона и значит "Всякий в своем юморе". Человек склонен принимать этот свой юмор за нечто весьма ценное, что отличает его от других и определяет как личность, но в этом он только поклоняется своему несовершенству и, развивая свою неуравновешенность, входит в естественные комические конфликты с окружающей средой.
Комедия и описывает во всех подробностях один из таких бытовых конфликтов. Она проникнута очень тонкой иронией, построена на живой и необрывающейся интриге, комизм ее непрерывно нарастает и весело разрешается в простой и естественной развязке. Она до сих пор идет на английской сцене и столетия, прошедшие с первого ее представления, ничуть не притупили ее остроты. Диккенс любил играть в ней того меланхолического капитана Боабдиля, которого он предпочитал Фальстафу и в котором безжалостный Бен нарисовал отдаленную и сильно преображенную карикатуру на свои собственные моралистические склонности, на раннее увлечение театром и "Испанской трагедией", когда подобно своему герою он, отставной военный, голодал в шумной и веселой столице.
Но английские имена комедия приобрела только во второй своей редакции. На сцене она появилась в обычном итальянском одеянии и место действия было дипломатически перенесено если не в Пизу, то в Рим. Воспоминание о "Собачьем острове" было еще слишком живо: Бен Джонсон на этот раз поостерегся лезть в петлю. Он не знал еще, насколько она близится к его короткой и сильно потолстевшей с годами шее.
Комедия, поставленная в сентябре 1598 года компанией Бербеджа с Шекспиром в одной из главных ролей, имела оглушительный успех. Маскарад на сцене исчез. Дощечка с надписью "Рим" никого не обманывала и во всех этих Лоренцо, Просперо, Торелло и прочих "италианцах" публика узнавала знакомые лица, знакомые характеры и знакомые страсти. Можно с уверенностью сказать, что из числа всех зрителей и слушателей этой комедии только один ею был неудовлетворен. Этим единственным был сам автор.
Зато в компании Генсло успех этой комедии вызвал, как и полагается, взрыв возмущения: ведь эта комедия в нормальных условиях должна была бы поправить дела предприятия, подорванного неприятностями прошлого сезона, неприятностями, в которых был повинен Бен Джонсон (у театра память короткая и актеры уже успели забыть, что "Собачий остров" был принят по постановлению общего собрания труппы и это же собрание поручило Бену дописывать брошенное Нэшем произведение). Люди Лорда-Каммергера и люди Лорда-Адмирал а пользовались "Куртиной" посменно, ясно, что физического соприкосновения одних с другими избежать было трудно. Какие слова произносились и какие жесты были проделаны, мы но знаем, но кончилось это так.
Премьер Гонсло, уже знакомый нам Габриэль Спенсер, оказался нападающей стороной. Он же и вызвал Бен Джонсона на дуаль. Ходить далеко не пришлось. Противники сошлись неподалеку от "Куртины", в Хогстоне, на лугу. Спенсер помнил боевые подвиги Джонсона и на всякий случаи припас себе шпагу на фут длиннее шпаги своего, несклонного к шуткам с оружием, противника. Через несколько дней Генсло писал своему родственнику, компаньону и знаменитому трагику Аллейну:
"Я потерял одного из членов моей компани, что сильно меня огорчило; это габрелль, потому что он убит на хогстонском поле рукой бенджимина Джонсона, каменщика".