Выше говорилось, что Бен Джонсон был, вероятно, единственным зрителем, оставшимся, недовольным первой комедией нравов. Она не удовлетворяла тем, что была принята слишком восторженно, т. е. не вызвала того естественного сопротивления, которое неизбежно выпадает на долю всякого радикального новшества. Бен Джонсон, разбираясь в причинах единогласного сочувствия, нашел, что они вероятно сводятся к тому, что интрига его комедии оказалась господствущей в композиции, чем заслонила новизну трактовки ролей. В той комедии, за которую он принялся, Бен решил занять еще более крайнюю позицию.
Будучи поклонником сиднеевской "Защиты поэзии", он осуждал практику этого поэта, равно как и поэзию Спенсера за отсутствие в них того, что он называл "декорумом", за то, что они писали "никаким языком", иначе говоря, что все действующие лица этих поэтов говорят одинаково. С тех пор на сцене произошли кое-какие перемены, но они пришли самотеком и организованы не были. Обычно спецификация ролевого словаря сводилась к введению местных диалектов в прозаические эпизоды клоунады, героические же персонажи, изъяснявшиеся белым стихом, попрежнему продолжали говорить на нейтральном литературном наречии, общим и для королей и для слуг, для добродетельных девственниц и для прожженных злодеев. Главной заслугой своей комедии нравов Бен Джонсон считал последовательное проведение словесной характеристики персонажей. Если интрига мешала разглядеть это новшество, интрига была вредна и во второй комедии нравов се следовало убрать. Вокруг чего же группировать действие на сцене? Чем связывать отдельные характеры? На этот вопрос имелось два ответа. Один давала практика моралитэ, другой -- комедия Аристофана. Надо ли говорить, что Бен Джонс избрал второй путь.
Вторая комедия нравов. Война театров. Вмешательство звездной палаты. Отказ от комедии.
Изложив в тридцати строках одной из реплик пролога историю греческой драмы, Джонсон вводит заключение о полной законности свободного обращения с понятием комедии и своем праве на любую вольность. Комическое заключено в смене положений, в сочетании характеров, а не в повествовании, только отвлекающем впечатление зрителей. Комизм -- противоположность серьезности -- он только усиливается от введения серьезно комментирующего действие хора. И Джонсон вводит хор, правда не поющий, но рассуждающий. Сюжет комедии "Всякий вне себя (своего юмора)" сводится к следующему общему положению: всякий желающий исправить односторонность своего характера и делающий это, исходя из своих личных желаний, подчиняется все той же своей порочной неуравновешенности и в результате не исправляет своего недостатка, но только усиливает именно то, что является этим недостатком, так как самое понятие индивидуальности основано на наличии преобладания одного из элементов характера, т. е. нравственном уродстве. Первая комедия, основанная на том же положении, не давала ответа на вопрос: как же исправить неуравновешенность строения характера, как преодолеть индивидуализм? Бен Джонсон предложил себе указать разрешение вопроса во второй своей комедии.
Ответ этот таков: отдельная человеческая личность неспособна совершенствоваться, пока она упорствует рассматривать себя, как самоцель, она способна устроить внутреннее равновесие только тогда, когда станет рассматривать себя как полезную часть некоторого общего целого и начнет перестраивать себя в работе на общее благо. Общее же благо или общее достояние, общая вещь -- республика -- государство. Поэтому в развязке комедии должно было появиться на подмостках лицо, отнюдь не входившее в состав труппы -- королева Елизавета. Затея фантастическая, явно неосуществимая н потребовавшая изменения редакции финала, еще более запутавшего и без того трудную для понимания нормального зрителя пьесу. Тем не менее она имела успех, меньший, чем первая комедия нравов, но успех достаточно шумный, хотя и специфический.
Дело в том, что, не находя в комедии привычного цемента интриги, публика, захваченная разнообразием жизненных типов, проходящих перед ее вниманием, приступила к истолкованию комедии по своему. Ясно что только достаточно, образованные и умеющие слушать ученики классических колледжей (им и посвящена пьеса) смогли отыскать следы авторских намерений. Нормальный зритель (а не слушатель, Бен Джонсон резко различал эти две породы театральных посетителей) видел только комических персонажей и жизненность их внушала ему мысль о портретности. Он стал искать оригиналы карикатуры и нашел их в большом количестве рядом с собой. Оставалось найти ключ, для того чтобы сделать правильный выбор из представшего многообразия. Так за комедией установилась репутация личной сатиры, а на автора ее стали смотреть как на пасквилянта. Такая слава приобретается всегда очень легко, но отделаться от нее тем труднее. Бен Джонсон слишком презирал "невежественных глазетелей", чтобы принять меры к рассеянию их неправильного мнения о пьесе. Может быть она поэтому и делала сборы -- пусть смотрят; с паршивой овцы хоть шерсти клок.
Выше говорилось уже, что в своей личной жизни, Джонсон меньше всего был склонен сдерживать резкость своего разговора н высокомерие своих суждений, тем более остроту своих шуток. Это доставляло большое наслаждение слушающим его друзьям и вероятно являлось не последним основанием того очарования, которое исходило от неукротимого собеседника. Но все имело своп границы: друзья радовались суждениям Бен Джонсона до тех пор, пока он не обращал своей оценки на них самих. Тогда картина резко менялась. Бен Джонсон знал это свойство своего характера, но с обычной непримиримостью заявлял, что "льстить неспособен, даже под угрозой смерти, и готов скорее потерять друга, чем возможность сострить на его счет".
Среди поклонников страшного Бена имелся поэт Джон Марстон. Всего на три года моложе автора комедий нравов, он придал себе вид ученика и скромного поклонника. Он постоянно был за столом, где обедал Джонсон, писал в честь его хвалебные эпиграммы, прославлял его выше облаков в предисловиях своих драм, одним словом раболепствовал, как умеют раболепствовать поэты, сознающие неудачность своих работ и надеющиеся научиться у знаменитости. Втайне такие люди о себе высочайшего мнения и твердо уверены, что обхаживаемая знаменитость может одним-другим словом пробудить дремлющую в них гениальность, но только не хочет этого. Отсюда недалеко до объяснения этого нежелания страхом перед талантливостью поклонника, который, если научится, легко затмит сегодняшнего мастера. Поклонники этого рода народ ненадежный, и осторожные мастера избегают окружать себя ими. Бен Джонсон осторожностью никогда не отличался и до поры до времени терпел присутствие Марстона.
А тот изнемогал от старания. За несколько месяцев до премьеры второй комедии нравов, Марстону поручили помолодить текст одной старой пьесы. Она была хорошо известна публике и персонажи ее стали типами нарицательными. Марстон решил переделать пьесу во славу учителя. В старой комедии имелся педант-схоласт, но имени Хризоганус, Марстон решил изменить характер и в лице Хрпзогануса изобразить истинного ученого, борца с невежеством -- Бен Джонсона. К сожалению он не справился со своей задачей, да к тому же оставил старое имя Хризоганус. Публика, привыкшая считать Хризогануса набитым дураком, не оценила марстоновских новшеств и продолжала издеваться над старым знакомым. А Марстон не поскупился на личные намеки: знающему Джонсона легко было узнать в новом Хризоганусе попытку изобразить Бена-эллиниста. Так завершились благие намерения Марстона. Вряд ли Бен скрыл от него свое неудовольствие по поводу таких похвал и такого их результата. Почитатель съежился и приготовился к наказанию. Оно не приходило и он стал с подозрительностью прислушиваться к тексту премьеры. В речах одного из действующих лиц, бездарного писаки, приводится целый каталог безграмотностей. Среди них шесть (ничтожный процент) оказались принадлежащими некоторым произведениям Марстона. Этого было достаточно -- Марстон счел себя публично опозоренным и решил мстить.
К сожалению не он один был в обиде на автора. Вторая комедия нравов была, во славу первой, принята заранее труппой Шекспира и ею открыли сезон в новом, собственном театре в Заречьи -- знаменитом "Глобусе". Однако, Шекспир отказался от участия в представлении: ознакомившись с текстом он не нашел в нем роли, соответствующей его дворянскому достоинству (джентльнес). Мотив достаточно невразумительный н оставшийся до сих пор загадочным. Мне кажется я нашел ему объяснение. Дворянское достоинство, конечно, ничего общего не имеет с настоящей причиной Шекспирова неудовольствия, хотя в те времена автор "Ромео" был уже человеком солидным и почтенным.