Тем менее приятно было ему напоминание о былых его дебютах и неприятностях, чинимых " академической группой". Тогда умирающий Грин призывал своих коллег к травле "вороны, нарядившейся в наши перья, полагающей себя единственным потрясателем сцены (Шекспир)". Травля, было, уже началась. Кпд в "Ардене" вывел двух "убийц" -- одного звали Черный Билль, другого Шекбег и в тексте их имена располагались так, чтобы получалось одно имя Черный Билль Шекбег. Чума закрыла театры и не дала тогда разгореться кампании. Все это было неприятным воспоминанием, отошедшей в прошлое, карьеры переодевальщика пьес. Бен Джонсон же, перечисляя театры, устами одного из действующих "вне себя" лиц предлагает итти хвастаться новым табаком в театре Бегшот. Острота неуместная, может быть, но не слишком заметная. Возможно, что Шекспир ее и проглядел бы, но кто-то из добрых друзей остановил его внимание на этой строчке. Почему бы этим доброхотом не быть Марстону? В дальнейшей драке мы увидим Шекспира бок о бок с автором "Недовольного" и "Мести Антонио".
Вначале он пробовал оставаться в стороне и когда Марстон написал "Увеселение Ваньки-Дурака", сатирическую пародию на вторую комедию нравов с карикатурой Джонсона в главной роли, ставить ее пришлось средствами детской труппы певчих собора Павла. Бен Джонсон не остался в долгу и ответил комедией "Бал Цинтии". Здесь уже действительно имеется порядочно жесткая карикатура на Марстона, да заодно слегка прихвачен и Деккер, с котором Марстон, как известно было автору, сговаривался писать новую пьесу. Шекспир, продолжая соблюдать нейтралитет, отказался принять к постановке комедию Джонсона и она пошла в другой детской труппе "Детей придворной капеллы". Успех был своеобразный -- успех скандала. Лондон впервые видел сражение двух драматургов, поражавших друг друга целыми комедиями. Дети стали зарабатывать больше взрослых и сами того не замечая, в увлечении своей собственной конкуренции, настолько оттянули к себе публику больших театров, что некоторым из этих "взрослых" предприятий пришлось спешно налаживать поездки за пределы британской столицы. Шекспир оставил об этом происшествии несколько строк в трагедии о Гамлете: непосильной конкуренцией с актерами-детьми вызвана поездка английской труппы в Данию и ее появление при дворе короля Клавдия. Б этом тексте указывается довольно ясно, ссылкой на "статую на крыше театра", что дело идет о собственной труппе Шекспира из театра Глобус -- очевидно и это новое здание не было охранено от ущерба злободневным состязанием драматургов. Стоять в стороне от драки уже не приходилось, надо было выступить на той или другой стороне. Мы видели, что у Шекспира имелись некоторые личные основания быть недовольным своим гениальным другом и неудивительно поэтому, что, попытавшись выдержать нейтральную позицию, он отступил с нее в лагерь врагов Джонсона.
В комедии "Бал Цинтии" сводятся счеты не только с Марстоном и Деккером, в ней имеются намеки на лиц, нам неведомых, но в свое время очевидно узнававших себя в этой общей сатире, на самовлюбленность и пустопорожность придворных, на идиотскую глупость их развлечения и на необходимость для Цинтии (т. е. Елизаветы) научить их уму разуму, как она только что проучила Актеона. Актеон, надо сказать, еще не был растерзан собаками, и приключения его носили, пока, характер, вполне пригодный для комедии. В жизни он назывался лорд Эссекс и, поссорившись со своей старухой-возлюбленной, вломился мириться в ее будуар, застав ее за причесыванием своих седых волос. К той поре, по словам Бен Джонсона, королева уже велела вынести из дворца все зеркала, а в домах, где бывала, предлагала до своего приезда, завешивать имевшиеся там отражательные приспособления: она не хотела сама видеть даже накрашенного своего лица -- насколько же было ей неприятно фигурировать перед Актеоном в утреннем неглиже. Конечно, мира не последовало, напротив того предерзостный нарушитель святилища был изгнан из замка, отлучен от двора и даже, хотя и номинально, подвергнут домашнему аресту до распоряжения.
Эссекс был меценатом, актеры много были ему обязаны, в театральной среде сочувствие было явно на его стороне, на его же стороне было большинство двора. Против Эссекса никто не смел еще выступить -- все полагали, что ссора влюбленных окончится в ближайшем времени. Джонсон оказался прозорливее большинства и смелее многих. В эпоху всеобщего молчаливого осуждения своей строгости, Елизавета получила поддержку и похвалу только от этого поэта. Вряд ли она ей обрадовалась,-- во всем королевство похвалил ее только бывший каменщик, католик (т.е. предатель) и клейменый висельник. Не поздоровится от услуги такого защитника. Но Бен Джонсон вряд ли рассчитывал на награду своего усердия -- он действительно предвидел, а может быть знал больше, чем другие, о ближайших намерениях Эссекса, и, вторично обращаясь к авторитету своей королевы, только подчеркивал лишний раз свою точку зрения на общественно-государственное значение, которое он придавал своей поэтической деятельности. Ведь задачей поэта он считал наставление человечества, ведь в Марстонс он преследовал и обличал, защитника теории искусства, как развлечения и забавы, оставляя своим противникам легкую сторону личной карикатуры.
Объединенные сатирой Марстон и Деккер объединились и для ответа на нее. Бен Джонсону стало известно, что эти друзья готовят какую-то пьесу, где он выводится под именем Горация. С быстротой для себя необычной Бен Джонсон стал набрасывать жестокие сцены комедии "Стихоплет", действие которой протекает в том же условном Риме, и где сам он обнаруживается под маской Овидия. Назваться Горацием ему мешала скромность -- этим он давал урок своим противникам, кроме того в судьбе Овидия было нечто общее с судьбой автора сатиры. Как и Овидий, Бен отказался от карьеры, которую готовил для него отец, как и Овидий, он претерпел гонение от обожаемого монарха, как и Овидий, пытался доказать ему свою непреоборимую верность.
Но если Бен Джонсон работал быстро, Марстои умел строчить еще быстрее, оставив дописывать затеянный "Сатириомастикс" (бич сатирика) Деккеру, он успел опередить врага и ("Стихоплет" писался пятнадцать недель) поставить нечто, чему он не смог придумать даже названия, ограничившись условным обозначением "Что вам угодно", где Джонсон выведен под именем сатирического поэта Лампато или "лампадника". Бен Джонсон просиживал за писанием ночи напролет -- это и вменялось ему в вину.
Бесформенное детище Марстоиа не успело еще пройти и трех раз, как разразилась гроза "Стихоплета". В нем Джонсон беспощадно вскрывает поэтическую беспомощность Деккера и моральное ничтожество своего бывшего поклонника, но этим дело не ограничивается. Он признает их успех и занят объяснением его причин: он характеризует тех, кому могут нравиться произведения его врагов. Великолепный образ отставного военного, бездельничающего и бражничающего актерами: капитан Тука ничуть не повторяет капитана Боабдиля -- общего у них только пристрастие к "Испанской трагедии" Кида, но Тука начитан куда больше своего предшественника. Стоит появиться на едено какой-нибудь пошлости, как Тука немедленно выучивает наизусть все наипошлейшие ее эпизоды, чутье его в этой области несравненно. Надо ли говорить, что Марстон доставляет большинство превозносимых капитаном цитат. И Марстон еще смеет считать себя поэтом! Но Тука не один -- у него имеется немало слушателей из числа мировых судей окраинных участков города и подпольных адвокатов, они ходят в театр развлекаться и чем меньше им там приходится утруждать свои мозги или развивать свои эстетические способности, буде таковые у них вообще имеются -- тем им больше нравится представление. Идиотам нужен идиотский театр и идиот драмодел. Но ведь это же общественная опасность! Тут католик Бен Джонсон с удивительною последовательностью в развитии противоположностей оказывается в одном хоре с пуританами, ненавидевшими театр за все больший отход его от системы назидательного зрелища маралитэ. Но пуритане уже махнули рукой на театр, за несколько лет до того репертуарный контроль был изъят из ведения городского управления и передан придворному чиновнику -- заведующему развлечениями, театр был для них дело чужое, вернее всего диавольское вообще. Бен Джонсону нечего было ожидать поддержки с этой стороны. Да он и обиделся бы ей.
Но и с той стороны, откуда он ее хотел видеть, она не пришла, напротив: военные люди обиделись на капитана Туку. Они усмотрели в нем пасквиль на свое сословие. Нужды не было, что Бен Джонсон сам состоял в рядах армии и проливал вражескую кровь, да кроме того еще сражался на дуэли не хуже любого рубаки. Автор был объявлен оскорбителем сословия и на него подана жалоба в Верховный королевский суд -- Звездную Палату. К ней присоединилась другая -- жалоба юристов. Они обиделись на отрицательное мнение Овидия о карьере юриста. Неважно, что предпочтение поэзии перед правоведением в пьесе было дано подлинными цитатами из Овидия, римский лирик давно умер, а современник тенденциозно подбирал цитаты из его наследия, почему и подлежал привлечению к ответу все в ту же грозную Звездную Палату. Недоставало только, чтобы обиделись актеры. Они и обиделись. Во-первых детские труппы зарабатывали много на перепалке драматургов, а во-вторых, Беи вывел Туку в обществе актеров, которые делили ого восхищение "Испанской трагедией", трагедией Локрииа и бессмертными словоизвержениями Марстона.
В современном памфлете "Возвращение с Парнаса" клоуну труппы Шекспира Кемпе приписаны такие слова: "О, этот Бен Джонсон зловредный парень. Он вывел на сцене, как Гораций заставляет поэтов глотать рвотное, да наш товарищ, Шекспир, прописал ему самому такое слабительное, что он потерял всякое доверие".
О том, чем было это слабительное, велись и, вероятно, будут еще вестись долгие споры: прямого нападения на Бен Джонсона у Шекспира нет, а если есть, то оно для нас куда менее понятно, чем для современников сценической полемики, где малейшие детали взаимного уязвления воспринимались налету. Вернее будет однако отдать предпочтение той гипотезе, которая видит в "Троиле и Крессиде" произведение, отчасти направленное против Бена. Бремя первого представления этой пьесы совпадает с описанными событиями, участие в ней Марстона -- несомненно, сюжет этот до того уже обработывался и, в последний раз -- Деккером. Торопясь привлечь публику в Глобус, Шекспир отложил начатую переработку троянской драмы и передал перо Марстону, для того чтобы тот сделал из нее комедию с выпадом против Джонсона, который изображен там под именем Аякса. На это можно возразить, что карикатура получилась не слишком злая, по сравнению со своими предшественницами.