А между тѣмъ, въ самомъ послѣднемъ, въ самомъ нисшемъ существѣ изъ человѣческой расы лежатъ всѣ зародыши тѣхъ же самыхъ желаній, тѣхъ же самыхъ потребностей, которыя испытываютъ высшіе экземпляры этой расы: поставьте витебскаго крестьянина въ другія условія -- и онъ вамъ покажетъ, что вполнѣ способенъ усвоить то же самое, чего желаетъ англійскій мильйонеръ, и что съумѣетъ отлично распорядиться своими желаніями.
Желанія человѣческія, это -- такая сила, которая способна къ безконечному развитію. Мы теперь даже не можемъ представить себѣ, чего будутъ желать паши потомки во второмъ, въ третьемъ колѣнѣ. Желанія, это -- источникъ всей нашей дѣятельности, и чѣмъ шире, чѣмъ выше, чѣмъ неотразимѣе желанія -- тѣмъ шире, тѣмъ полнѣе, тѣмъ выше человѣческая дѣятельность. Въ обществѣ болѣе развитомъ -- болѣе дѣятельности, оттого что тамъ болѣе разнообразныхъ желаній, которыя стремятся къ удовлетворенію. Въ обществахъ малоразвитыхъ сумма желаній невелика; оттого и мало дѣятельности; желанія преимущественно ограничиваются такими предметами, которые достаются безъ большаго труда. Оттого въ такихъ обществахъ не цѣнятъ труда, и царствуетъ тамъ застой, сонъ, апатія.
Гдѣ сонъ, апатія, тамъ необходимо -- слабость. Такое общество живетъ только на доходы съ капитала существующаго, очень часто даже на самый капиталъ, ибо сохраненіе его все-таки требуетъ труда. Оттого такое общество, собственно говоря, пожираетъ только самого себя. Къ-счастью для человѣчества, въ настоящее время въ Европѣ, кромѣ Турціи, нигдѣ нѣтъ такого общества; оттого, впрочемъ, о Турціи и говорятъ, что дни ея изочтены, что ея и нѣтъ собственно, а въ Константинополѣ существуетъ только какой-то призракъ власти, поддерживаемый до-тѣхъ-поръ, пока это нужно западнымъ державамъ. Во всей Европѣ нѣтъ теперь нигдѣ бездѣйствія; жизнь кипитъ; возникаетъ ежеминутно безчисленное множество желаній, и безчисленные мильйоны головъ и рукъ работаютъ безъ устали на удовлетвореніе этихъ желаній.
Такимъ образомъ, теперь нечего жаловаться на то, что мало желаютъ; безъ сомнѣнія, и въ витебскія пустыни даже проникли желанія, о которыхъ за пять лѣтъ предъ этимъ не имѣли тамъ ни малѣйшаго понятія. Желаютъ теперь повсюду очень сильно и очень многаго и вслѣдствіе этого работаютъ теперь повсюду очень сильно и очень много. Въ этомъ отношеніи -- и еслибъ только отъ этого одного зависѣла будущность человѣчества -- скорбѣть и заботиться о ней было бы дѣломъ совершенно напраснымъ. Когда такъ возбуждены желанія, то развитіе не можетъ остановиться, жизнь не можетъ заглохнуть.
Но замѣчательно измѣняется выгодное впечатлѣніе, отъ картины, представляемой европейскимъ обществомъ, когда мы отъ исходнаго пункта человѣческой дѣятельности обратимся къ ея конечному пункту, отъ желаній къ ихъ удовлетворенію. Здѣсь мы замѣчаемъ удивительное явленіе: желанія, кажется, такъ сильны, и дѣятельность такъ велика, а удовлетвореніе далеко не соотвѣтствуетъ ожиданіямъ.
Въ чемъ можетъ заключаться причина этого?
Причина, вопервыхъ, можетъ заключаться въ самыхъ желаніяхъ; вовторыхъ -- въ условіяхъ, среди которыхъ стоятъ желающіе. Самыя желанія наши могутъ быть безумны; мы можемъ желать такихъ вещей которыхъ никогда нельзя достигнуть. Разсказываютъ же сказку о глупой женщинѣ, которая желала птичьяго молока. Безъ сомнѣнья, и въ наше время есть очень много людей, которые тоже желаютъ птичьяго молока. Затѣмъ есть желанія, которыя сами но себѣ могутъ быть нисколько небезумны; предметы ихъ могутъ принадлежать къ сферѣ вещей удобно достигаемыхъ; но для удовлетворенія ихъ нужны извѣстныя условія, которыхъ нѣтъ въ дѣйствительности; а напротивъ, въ дѣйствительности существуютъ такія условія, при которыхъ эти желанія никакъ не могутъ быть достигнуты. Такимъ образомъ, есть желанія невыполнимыя безусловно и невыполнимыя условно, въ данное время, на данномъ мѣстѣ и при данныхъ условіяхъ.
Какъ же узнать, въ извѣстномъ случаѣ, къ какой категоріи слѣдуетъ отнести невыполнимое желаніе? Тутъ единственнымъ критеріи умомъ долженъ служить простой, обыкновенный человѣческій разсудокъ; только и возможенъ этотъ критеріумъ. Да и то надобно сказать, что его приговоры могутъ относиться только къ настоящему, а никакъ не могутъ простираться на будущее. Такъ, что сказалъ бы здоровый человѣческій разсудокъ за сто лѣтъ предъ этимъ, еслибъ кто нибудь пожелалъ тогда въ десять часовъ перебраться изъ Лондона въ Парижъ? Онъ, конечно, призналъ бы такое желаніе безусловно безумнымъ; оно дѣйствительно было такимъ для нашихъ дѣдовъ, а для насъ сдѣлалось совершенно естественнымъ и законнымъ желаніемъ, которому мы можемъ удовлетворять ежедневно. Все это ли говоримъ къ тому, чтобъ показать, какъ осторожно надобно относить неисполнимыя въ данное время желанія къ категоріямъ безусловной неисполнимости.
Съ уничтоженіемъ грубости, съ развитіемъ просвѣщены безумныя желанія исчезаютъ сами собою. Когда англичане замѣтили, что между работниками развиваются желанія, которыя казались имъ безумными, то они поспѣшили просвѣтить своихъ работниковъ, настроили для нихъ школы, завели хорошихъ учителей, начали имъ читать публичныя лекціи. И вотъ случился въ Ланкаширѣ голодъ; триста тысячъ рабочихъ нуждаются въ пособіи; они спокойно дожидаются и благородію принимаютъ эти пособія. Что же касается до желаніи, которыя казались англичанамъ безумными, то нѣтъ и слѣда этихъ желаній у нынѣшнихъ голодныхъ работниковъ. Англійскія газеты восклицаютъ съ гордостью: "вотъ какъ мы просвѣтили нашихъ работниковъ, которыхъ отцы такъ пугали нашихъ отцовъ. Они теперь скорѣе умрутъ съ голода, чѣмъ пожелаютъ разграбить фабрику, на которой работаютъ".
Да, дѣйствительно, какая это безконечно благодѣтельная сила -- просвѣщеніе! Брайтъ, отлично знающій положеніе англійскаго рабочаго, разсказываетъ намъ, отчего это, при нынѣшнемъ бѣдствіи въ Ланкаширѣ, не было ни одной попытки со стороны рабочихъ разграбить фабрику. Но его словамъ, это -- оттого, что англійскіе рабочіе понимаютъ теперь такъ же хорошо, какъ профессора политической экономіи, интересы, связывающіе ихъ съ хозяиномъ фабрики; они знаютъ, отчего происходитъ остановка въ работахъ; они- знаютъ, что это бѣдствіе -- временное, что хозяинъ тутъ невиноватъ; они понимаютъ далѣе, что если чѣмъ нибудь повредятъ интересамъ хозяина, если лишатъ его части капитала, то чрезъ это они усилятъ только свое собственное бѣдствіе: хозяину будетъ трудно начать работы, когда кризисъ кончится; ему нужно будетъ устроивать машины вновь, а для этого, можетъ быть, у него не будетъ денегъ -- они, значитъ, дольше останутся безъ работы. Наконецъ, Брайтъ увѣряетъ, что работники хорошо понимаютъ, какъ ничтожна будетъ та помощь, которую они могли бы извлечь для себя, разграбивши двѣ-три фабрики: они понимаютъ, что грабежемъ нельзя существовать. Въ самомъ дѣлѣ, какъ не радоваться этимъ успѣхамъ просвѣщенія: изъ полудикихъ, изъ полуварваровъ тридцатыхъ годовъ оно сдѣлало разумныхъ политикоэкономовъ, а еще лучше -- разумныхъ гражданъ.