На этомъ фактѣ мы остановились долѣе съ цѣлью показать, какое огромное вліяніе на характеръ и свойство человѣческихъ желаній имѣетъ просвѣщеніе. Оно, съ одной стороны, вызываетъ громадную сумму новыхъ желаній, болѣе человѣческихъ, болѣе возвышенныхъ и разумныхъ; съ другой стороны, уничтожаетъ въ нашихъ желаніяхъ то, что въ нихъ было грубаго, скотскаго, неразумнаго. Желанія грубаго человѣка направлены часто ко вреду общества; желанія человѣка просвѣщеннаго всегда сходятся въ своей цѣли съ высшими интересами общества.
Вотъ отчего для насъ вполнѣ ясно, что вмѣстѣ съ развитіемъ просвѣщенія, вмѣстѣ съ поднятіемъ умственнаго уровня общества, количество желаній, безусловно невыполнимыхъ, должно необходимо уменьшаться, и наконецъ въ развитіи своемъ человѣческія общества дойдутъ дотого, что безумныя желанія будутъ характеризовать уже настоящаго и полнаго безумца.
Но это вовсе не относится къ разряду желаній, которыя невыполнимы единственно потому, что существуютъ сильныя условія, препятствующія ихъ выполненію. Такія желанія никогда не могутъ исчезнуть; по крайней мѣрѣ не предвидится возможности такого состоянія общества, чтобъ въ немъ рѣшительно не было условій, представляющихъ непреодолимыя препятствія для индивидуальныхъ, весьма естественныхъ и при другихъ условіяхъ весьма исполнимыхъ, желаній, Это надобно принять какъ фактъ неизбѣжный, какъ постоянное жизненное явленіе, необходимое для самаго развитія человѣческихъ обществъ.
Но если, пока живетъ человѣчество, до тѣхъ поръ суждено быть такимъ условно невыполнимымъ желаніямъ то изъ этого еще ни мало не слѣдуетъ, что къ. нимъ позволительно относиться съ равнодушіемъ. Равнодушіе тутъ менѣе всего у мѣста. Усилія всѣхъ и каждаго, каждаго отдѣльнаго человѣка и цѣлаго общества, должны быть направлены къ тому, чтобы такія условно невыполнимыя желанія болѣе и болѣе обращались въ желанія выполнимыя. Ибо, если въ какомъ нибудь обществѣ накопится ихъ очень много, то рано или поздно результатъ будетъ все тотъ же, какой бываетъ, когда сумма желаніи мала, когда мало дѣятельности. Продолжительное неудовлетвореніе желаній можетъ повести къ апатіи, къ тому, что общество отвыкнетъ желать, что въ немъ уменьшится, слѣдовательно, сумма дѣятельности. Общество, другимъ путемъ только, можетъ дойти все до того же, дочего дошли Турція и Китай. Въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ нынѣшняя Франція могла бы представить намъ доказательства въ подтвержденіе этой мысли.
Вотъ отчего желанія, въ которыхъ собственно нѣтъ ничего безумнаго, но которыя остаются неудовлетворенными единственно потому, то существуютъ для этого болѣе или менѣе сильныя препятствія, такія желанія заслуживаютъ полнаго вниманія философовъ, моралистовъ, политиковъ, государственныхъ людей. Дѣло однихъ -- обсудить, въ какой мѣрѣ они связаны со всѣмъ существомъ человѣка, съ его природнымъ и историческимъ существомъ, потому что это -- двѣ вещи разныя, хотя и тѣсно связанныя другъ съ другомъ: существо готентота и англосаксонца -- одно и тоже дли физіолога и анатома, но различію но всѣхъ иныхъ отношеніяхъ. Дѣло другихъ -- порѣшить вопросъ о силѣ этихъ желаній, о томъ, можно ли, полезно ли оставлять ихъ невыполнимыми, не потерпитъ ли отъ этого жизнь цѣлаго общества, и если отвѣтъ будетъ положительный, то ихъ дѣло -- постараться о томъ, чтобъ препятствія были сглажены.
Здѣсь прежде всего представляется вопросъ: чѣмъ слѣдуетъ руководствоваться при опредѣленіи силы желаній и ихъ значенія въ жизни общества; Въ практикѣ этотъ вопросъ представляетъ громадныя трудности, которыя происходятъ преимущественно отъ того, что одно и то же желаніе у различныхъ людей можетъ принимать различныя формы, различнымъ образомъ выказываться: очень часто огромная масса людей желаетъ одного и того же, а заставьте ихъ выказать свои желанія, особенно если они лишены возможности сговариваться между собою -- выйдетъ столпотвореніе вавилонское. А между тѣмъ, если все это разнообразіе свести къ простѣйшимъ элементамъ, то, легко можетъ быть, въ желаніяхъ окажется нѣкоторое однообразіе. Желанія человѣческія сами по себѣ -- вещь довольно неопредѣленная; человѣку, въ особенности малоразвитому, то, чего онъ вновь желаетъ, чего онъ не видалъ еще и не знаетъ, но безъ чего -- онъ понимаетъ -- какъ-то нехорошо жить ему, представляется въ расплывающихся, неясныхъ очеркахъ. Нужна значительная степень умственнаго развитія, чтобъ представлять себѣ въ ясныхъ очеркахъ новый, невиданный дотолѣ предметъ желаній. Вотъ отчего происходитъ главная трудность при опредѣленіи силы накопившихся въ обществѣ желаній.
Тѣмъ неменѣе можно выставить нѣкоторые общіе, признаки, но которымъ слѣдуетъ заключать, какъ велика сила желаній. Первый такой признакъ -- количество желающихъ. Еслибы чего нибудь желали одинъ, двое, десятки, сотни отдѣльныхъ личностей среди мильйоновъ, то совершенно позволительно было бы не обращать вниманія на ихъ желанія: это -- отдѣльныя личности, а мало ли чего могутъ желать различные экземпляры человѣческой расы? Но обстоятельства значительно перемѣняются, если что нибудь желаютъ всѣ или большинство общества. Такъ, когда предложено было французамъ рѣшить вопросъ о формѣ правленія, и когда изъ восьми мильйоновъ французовъ семь мильйоновъ пожелали имѣть своею главою Наполеона -- Наполеонъ сдѣлался ихъ императоромъ. Такъ, далѣе, итальянцы огромнымъ большинствомъ пожелали соединиться съ Пьемонтомъ -- и соединились.
Франція, двѣнадцать лѣтъ тому назадъ, насладилась полнымъ счастіемъ: чего желало большинство ея народа, то и было достигнуто, Большая часть Италіи, два года тому назадъ, благодаря Гарибальди и Кавуру, также насладилась полнымъ счастіемъ. Это -- случаи одного [іода; но есть безконечное множество случаевъ другаго рода: чего нибудь точно также желаетъ огромное большинство населенія, но должно оставаться только при желаніяхъ. Такое положеніе дѣлъ ставитъ общество въ ненормальное состояніе. Доказательствъ этому мы видимъ множество.
Такъ, есть ли хотя одинъ человѣкъ въ мірѣ, который назвалъ бы нынѣшнее положеніе Рима нормальнымъ? Самый отчаянный ультрамонтамъ сознается, что дѣла въ немъ идутъ весьма плохо, хотя онъ посвоему объяснитъ причины этого и предложитъ свои особенныя средства для излеченія болѣзни. Въ самомъ дѣлѣ, слыханное ли дѣло, чтобъ государь могъ держаться на престолѣ только потому, что иноземныя войска окружаютъ этотъ престолъ? Въ обыкновенномъ порядкѣ, государи сидятъ спокойно на престолахъ общею любовью и общимъ желаніемъ народа. Въ Римѣ же -- совершенно наоборотъ. Папа царствуетъ до сихъ поръ только потому, что этого желаетъ Наполеонъ. Римляне желаютъ того же, чего желаетъ вся Италія; но французы мѣшаютъ удовлетворенію этихъ желаній. Что же, хорошо ли отъ этого?Кому хорошо?-- Нанѣ?-- Римлянамъ?-- Италіи?Всѣмъ равно дурно. Папа -- въ рукахъ у французовъ, не имѣетъ свободы, не имѣетъ достоинства, потерялъ уваженіе, которое къ нему имѣли народы, потерялъ, въ особенности, уваженіе итальянцевъ. Интересы римлянъ сосредоточены на одномъ пунктѣ; они не могутъ заниматься никакою дѣломъ до тѣхъ поръ, пока не будетъ рѣшено важнѣйшее для нихъ дѣло; гордость ихъ страдаетъ; сознаніе своего безсилія убиваетъ всякую энергію, всякую силу духа -- что сказывается во всемъ существѣ римлянина, въ мельчайшихъ подробностяхъ его жизни: онъ живетъ со дня на день и усвоилъ себѣ всѣ качества, неразлучныя сі подобнымъ существованіемъ.-- А Италія? Италія безъ Рима, это -- тѣло безъ сердца. Тутъ не важенъ вопросъ о мѣстѣ столицы -- тутъ важно моральное дѣйствіе того факта, что Италіи не даютъ Рима.
Пруссія -- тамъ дѣлаются чудныя вещи. Палата выбрана прусскимъ народомъ. Изъ трехсотъ пятидесяти членовъ ея только одиннадцать несогласны съ мнѣніемъ большинства. Значитъ, всѣ остальные -- огромнѣйшее большинство, какого только можно ожидать въ многочисленномъ представительномъ собраніи -- выражаютъ желанія большинства прусскаго народа, именно большинства той его части, которая на основаніи конституціи имѣетъ политическія права. Это, кажется, ясно нетолько для всякаго, сколько нибудь знакомаго съ практикою представительныхъ учрежденій; это ясно для самаго темнаго ума. Въ Пруссіи это только не для всѣхъ ясно. Тамъ увѣряютъ, что палата вовсе не выражаетъ желаній большинства, что ея мнѣнія принадлежатъ ничтожной котеріи агитаторовъ, старающихся разрушить общественный порядокъ; какъ будто народъ, какъ будто представители народа могутъ имѣть подобныя желанія! Всѣ дѣйствія палаты и ея членовъ стараются представить въ ложномъ, въ мрачномъ свѣтѣ; стараются поставить на видъ, будто бы они желаютъ разрушенія монархической власти въ Пруссіи... Странное, безумное было бы это желаніе въ такой странѣ, какъ Пруссія, въ странѣ, созданной монархическою властью. Стараются поставить на видъ, будто бы эти агитаторы нетолько не радѣютъ о силѣ, чести и достоинствѣ Пруссіи, а -- напротивъ, желаютъ, въ минуту опасности, лишить ее всякихъ средствъ защиты; стараются представить ихъ недобрыми гражданами, измѣнниками своему отечеству. Какъ будто возможно, чтобъ умные люди -- не утописты, не пустые мечтатели, а положительно умные люди -- представители наиболѣе положительныхъ людей между нѣмцами могли имѣть что нибудь подобное на умѣ. Юнкера -- партія, ничтожная по числу, но сильная симпатіей къ ней въ высшихъ слояхъ -- сочиняютъ депутаціи, сочиняютъ адресы, которые имѣютъ цѣлью убѣдить короля и общественное мнѣніе Пруссіи и всей Европы, что все это дѣйствительно -- такъ, что палата безумствуетъ, что народъ прусскій будто бы вовсе не того желаетъ, чего желаетъ палата. Несчастные! заблужденію ихъ нѣтъ мѣры... Общественнаго мнѣнія они никакъ не могутъ переубѣдить въ свою пользу: общественное мнѣніе постоянно относится къ нимъ самымъ оскорбительнымъ для нихъ образомъ; нѣтъ мѣры и конца насмѣшкамъ надъ этими несчастными юнкерами въ англійской журналистикѣ, въ той печати, которую одну во всей Европѣ можно считать вѣрнымъ органомъ общественнаго мнѣнія {Процесъ, начатый мистеромъ Гловеромъ, владѣльцемъ недавно скончавшейся газеты "Morning Chronicle", противъ двухъ французскихъ министровъ, гг. Персиньи и Бильо, раскрываетъ удивительныя вещи. Нѣсколько лѣтъ тому назадъ, французскіе министры подкупили Гловера: онъ взялся писать въ своей газетѣ, пользовавшейся до тѣхъ поръ (она была подъ другой редакціей) уваженіемъ англійской публики, статьи, пріятныя для французскаго правительства, съ цѣлью настраивать общественное мнѣніе Англіи соотвѣтственно видамъ французской политики. Гловеръ усердно исполнялъ свой контрактъ -- и убилъ газету. Оказалось, что общественное мнѣніе въ Англіи настроивается само собою, и никакая продажная газета настраивать его не можетъ. Публика почувствовала вскорѣ нерасположеніе къ статьямъ "Morning Chronicle", перестала читать газету и покупать ее. "Истощивъ усилія въ борьбѣ съ нерасположеніемъ публики" и въ достохвальномъ служеніи французскимъ министрамъ, Гловеръ обанкрути.тся. Теперь за статьи свои онъ требуетъ съ министровъ уплаты 14,000 фунтовъ, около ста тысячъ рублей на наши деньги. Урокъ -- весьма поучительный для газетъ и для французскихъ министровъ. Впрочемъ, что касается до газетъ англійскихъ, то для нихъ вовсе не нужно было этого урока. Въ Англіи, случай съ Гловеромъ -- исключеніе, исключеніе достойно наказанное; значитъ, другимъ не будетъ повадно. Англійскія газеты не продаютъ своихъ мнѣніи. Французскіе министры, вообразивши, что можно купить англійскую газету, только безполезно израсходовались, да кромѣ того подверглись скандалу. Вотъ на континентѣ -- тутъ дѣло другое. Министры, безъ сомнѣнія, вздумали ввести въ Англію континентальныя привычки. Тутъ, дѣйствительно, много газетъ продажныхъ, и даже тѣ, которыя не продаютъ своихъ услугъ за деньги, часто бываютъ не въ силахъ устоять противъ вліяній другаго рода. На континентѣ, даже честная газета иногда бываетъ принуждена высказывать такія мнѣнія, которыя способны возбудить подозрѣнія въ ея честности. Вотъ отчего во всѣхъ странахъ Европы такъ интересуются тѣмъ, что скажутъ объ ихъ дѣлахъ англійскія газеты, и такъ немного придаютъ значенія тому, что говорится объ этихъ дѣлахъ въ другихъ газетахъ.}. Общественнаго мнѣнія имъ не удастся обмануть, потому что обманывать общественное мнѣніе въ Европѣ весьма трудно, Но, къ-несчастью, нынѣшнее прусское правительство стоитъ на сторонѣ этихъ юнкеровъ., слушаетъ ихъ, поддерживаетъ ихъ отвѣчаетъ имъ, что оно имъ вполнѣ симпатизируетъ, и дѣйствуетъ въ видахъ и стремленіяхъ юнкерской партіи. Мы, можетъ"быть, возвратимся еще къ прусскому вопросу и тогда увидимъ, въ чемъ онъ дѣйствительно заключается; теперь же только можемъ высказать наше крайнее убѣжденіе, что въ вопросъ этотъ вовсе не входятъ никакія посягательства и ни на какія права. Все это выдумано юнкерскою партіею. Мы теперь только предложимъ вопросъ, хорошо ли положеніе той страны, въ которой правительство относится къ представителямъ народа, какъ къ ничтожной ватагѣ злоумышленниковъ, жаждущихъ анархіи и безпорядка? Вѣдь этимъ, значитъ, правительство ставитъ себя въ совершенный разрѣзъ съ огромнымъ большинствомъ народа. Хорошо ли это? И можно ли сказать, что тамъ жизнь идетъ правильно? Какая огромная масса народныхъ желаній остается неудовлетворенною и безъ всякихъ средствъ къ удовлетворенію! Мы говоримъ не о хлѣбѣ, хотя, безъ сомнѣнія, это имѣетъ вліяніе и на хлѣбъ также. Мы говоримъ о разныхъ иныхъ благахъ, безъ которыхъ невозможно правильное развитіе государственной и общественной жизни. Мы напомнимъ здѣсь только тотъ фактъ, что когда старая прусская армія, вся наполненная юнкерами, армія стараго юнкерскаго правительства, была разбита старымъ Наполеономъ при Іенѣ; то нетолько вся Германія, Пруссія этому радовалась: для нея нестолько тяжело было внѣшней пораженіе, сколько пріятно внутреннее паденіе юнкерства и юнкерской системы. Ну, каково-то будетъ, если Іена повторится? А, чего добраго, это можетъ случиться: народная деморализація -- страшное дѣло, а Пруссія деморализирована, а въ Германіи она быстро, въ какой нибудь годъ, потеряла всякое сочувствіе къ себѣ. Событіе будетъ страшное.