Изъ описанія вечера у Стебницкаго:

"Набережная ракита смотритъ горою и запоздалая овца, торопливо пробѣгающая по разошедшимся половицамъ моста, такъ хорошо и такъ звучно стучитъ своими копытами, что никакъ нехочстся в ѣ ритъ, будто есть люди, равнодушные къ красотамъ природы" -- Поразилъ равнодушныхъ къ красотамъ природы нигилистовъ.

Изъ описанія утра:

"Въ сторонѣ отчетисто и звучно застучатъ зубами лошади, чешушіяся по законамъ взаимнаго вспоможенія".-- Обругалъ стремленіе новыхъ людей объяснять все естественно-научнымъ способомъ.

Описываетъ также Стебницкій какого-то Пизанскаго и говоритъ: "Пизанскій всѣми былъ почитаемъ за человѣка годнаго на все и повсюду, и дѣйствительно онъ только не годился развѣ въ чиновники, да въ герои романовъ, сочиняемыхъ нигилистами или чиновниками, что, впрочемъ, въ большинств ѣ случаевъ одно и тоже".

Продолжать выписывать примѣры подобныхъ пошлостей невозможно, -- ими переполнена каждая почти страница. Такимъ же точно пріемомъ и какъ-бы всколзь указываются причины могущихъ быть заговоровъ, революцій; причины, могущія породить неповиновеніе, неуваженіе; причины, наконецъ, вслѣдствіе которыхъ явились будто-бы новые люди и политическіе преступники. И все это сообщается съ самоувѣренностію капитана Копейкина; уличная сплетня, подслушанная у городоваго, новость, принесенная кухаркой съ рынка, собственная нелѣпая выдумка автора -- все это даетъ матеріалъ романисту-инсинуатору. Всѣ его пять чувствъ какъ будто только къ тому и направлены, чтобы подсматривать, подслушивать и потомъ излагать это въ формѣ романа. Описываетъ авторъ, напримѣръ, моментъ безобразнаго одуренія своей героини (нигилистки), ея нелѣпыя стремленія или отчаянье и тутъ же прибавляетъ, что въ комнатѣ героини стоялъ такой-то бюстъ, висѣли такіе-то портреты, а на полкахъ этажерки лежали истрепавшіяся книжки Современника, Русскаго Слова, Милль, Льюисъ, Фогтъ и т. д. (см. Авенаріуса). Заставитъ авторъ говорить свою героиню какія нибудь страшныя слова и тутъ же, устами благонамѣреннаго героя отвѣчаетъ ей: "Господи, гдѣ вы этихъ фразъ нахватали? Васъ, вѣроятно, всѣмъ этимъ нашпиговала наша литература? (см. Писемскаго). За подобными мелочами слѣдовало Дополненіе къ нимъ, которое уже не могло пройти для читателя незамѣченнымъ и которое освѣщало ему путь въ продолженіи всего романа. Дополненія эти бывали разныхъ родовъ, но большею частью въ такомъ видѣ: "Попробовали, говоритъ Стебницкій, они (т. е. новые люди) бороться съ правительствомъ, -- видятъ,-- кусается; ну, вотъ теперь Другое выдумали. Дѣло точно безопасное. Чтожъ, развратъ вездѣ терпится, подъ весьма различными формами, только зачѣмъ же изъ него дѣлать какое-то общественное служеніе. Любви у насъ и такъ нѣтъ, женщинъ мы всегда умѣли перемѣнять, трудиться серьезно никогда не умѣли, дѣтей также прикидывали на долю одной матери, либо на заботы опекунскаго совѣта; зачѣмъ же все это формулировать въ какую-то революцію".

Не базарныя ли это сплетни и толки, и неясно ли, что нападающіе готовы пользоваться каждымъ нелѣпымъ слухомъ, который, идя въ толпу, всегда разростается и принимаетъ чудовищные образы? Впрочемъ такой способъ умозаключеній и нападеній, почерпнутыхъ изъ моря житейскихъ дрязгъ, совершенно въ характерѣ фельетоннаго писаки, торопящагося всегда передать поразительный фактъ. Онъ напоминаетъ фельетоны Стебницкаго въ "Сѣверной Пчелѣ" по поводу бывшихъ тогда пожаровъ. Стебницкій, въ настоящемъ изданіи своихъ сочиненій, въ статьѣ "Русское общество въ Парижѣ" говоритъ, что это была гнусная клевета на него и что поджигателями онъ студентовъ не называлъ. И дѣйствительно, Стебницкій правъ; дѣйствительно, онъ ихъ поджигателями не называлъ, во прося и умоляя петербургскую полицію открыть поджигателей, онъ упомянулъ о народномъ слухѣ про студентовъ, и упомянулъ, какъ бы защищая студентовъ отъ этихъ слуховъ, -- упомянулъ вскользь, но именно такъ, что по бывшему тогда общему настроенію и но ходившимъ въ городѣ самымъ нелѣпымъ слухамъ о студентахъ, каждый читающій прямо могъ остановится на защитѣ Стебницкаго, какъ на тайномъ или косвенномъ указаніи. Очень можетъ быть, что это вышло неумышленно и. больше, такъ сказать, по дурости написавшаго; но тѣмъ не менѣе характеръ такой фельетонной дурости зашелъ слишкомъ далеко и инсинуація возъимѣла свою силу, какъ совершенно ясная для каждаго. Такими инсинуаціями разрисованы всѣ картины романа "Марѳво", "Взбаломученнаго моря", "Некуда" и другихъ. Писемскій желая произвести сильнѣйшее впечатлѣніе на читателя, составилъ послѣднюю картину романа изъ самыхъ страшныхъ произшествій: тутъ одни молодые люди ходятъ по Россіи и бунтуютъ народъ, другіе составляютъ за границею заговоръ, везутъ въ Россію прокламаціи и въ концѣ концовъ зарево отъ петербургскаго пожара. Если вы, читатель, при такого рода иллюстрировкѣ припомните текстъ "Московскихъ Вѣдомостей", то вы вполнѣ убѣдитесь, что романы эти отъ строки до строки были не больше, какъ иллюстраціей московской филиппики и иллюстраціей самой неискусной и самой топорной работы. Но ничего другого этимъ романистамъ и не оставалось,-- причины мы объяснимъ въ послѣдней главѣ.

IV.

Теперь вслѣдъ за разобранными по порядку качествами клеветы, сплетни, злословія и инсинуаціи, скажемъ два-три слова о той фельетонной мелочности, въ которой тенденціи наконецъ сводятся чисто къ однимъ внѣшнимъ, безцѣльнымъ стремленіямъ, къ удовлетворенію разныхъ пошленькихъ поползновеній чисто-личнаго характера и минутныхъ впечатлѣній. Такія чисто-домашнія начала въ литературѣ, замѣченныя въ послѣднее время многими, но нашему мнѣнію, необходимый результатъ всего того, о чемъ мы говорили въ этой статьѣ, имѣющей своимъ предметомъ мелочи дня. Помимо Стебницкаго и Писемскаго мы закончимъ нашъ обзоръ на особой породѣ литераторовъ, которыхъ всего лучше назвать "тенденціозной середкой". Эта тенденціозная середка желая показать, что она не принадлежитъ ни къ той, ни къ другой партіи что сама дошла до всего своимъ собственнымъ умомъ, лягала, не стѣсняяясь никакими литературными приличіями, никакими требованіями совѣсти. Она хотѣла выставить себя за что-то особое, отличное и отъ крайнихъ увлеченій нигилизма, и отъ полицейской литературы Стебницкихъ, и увѣрить въ этомъ не только себя, но и другихъ. А это особое было таково: "По моему мнѣнію, говоритъ одинъ изъ этой середки, -- идеалъ -- есть цивилизація, во имя которой и производится отрицаніе, между тѣмъ какъ до сихъ поръ (т. е., до его мнѣнія, до мнѣнія этого фельетониста) у насъ отрицали, пишетъ онъ, или но имя туфли Фурье, или во имя сапога Святополка Окаяннаго, или просто во имя мостовыхъ" (см. фельетонъ Незнакомца "С.-Петербургскія Вѣдомости" No 124, 1867 г.). Далѣе, разсматривая фельетонъ Незнакомца, вы видите цѣлый рядъ статей, гдѣ женская эмансицація обзывается развратомъ, доказывается этотъ фактъ даже исторически, по запискамъ Щербатова, а еще далѣе вы можете встрѣтить тенденціи и еще особенн ѣ е. Мы не будетъ выписывать и сортировать всей массы этой хлестаковщины; она, конечно, всецѣло принадлежитъ Писемскому и Стебницкому. И опять таки кромѣ нападеденій и обзыванія новыхъ теорій какимъ нибудь именемъ, въ этихъ тенденціяхъ, литераторъ особой породы, также какъ и Стебницкій, своей собственной идеи или теоріи никогда не выскажетъ, а если это и случается, то никакъ и никогда не зайдетъ далѣе того, что идеалъ -- есть цивилизація. При затрогиваніи же новыхъ теорій и вопросовъ мнѣніе читателя будетъ преимущественно направляться противъ этихъ теорій и затѣмъ еще противъ извѣстныхъ лицъ. Объ извѣстномъ лицѣ упомянется вскользь, и не такъ ожесточенно, какъ дѣлаютъ это Стебницкіе; напротивъ, отрапортуется въ самомъ мягкомъ тонѣ,-- т. е. что мы, дескать, съ такимъ-то лицомъ несогласны, или что онъ былъ молодой писатель, очень легкомысленный, или что нибудь въ этомъ родѣ, какъ и было сказано относительно Добролюбова (впрочемъ, не въ фельетонахъ Незнакомца). По и при подобной легкости вы все-таки прямо, между строкъ, видите, что фельетонистъ просто брится открыто высказаться противъ извѣстнаго лица, пробирается, такъ сказать, ползкомъ, и только, между прочимъ, въ той -- другой строкѣ, говоря о томъ и о другомъ, поселяетъ въ читателѣ извѣстное подозрѣніе и дѣлаетъ тайное указаніе. Открыто же и ожесточенно онъ нападаетъ на Стебницкаго, на Крестовскаго -- на кого всѣ нападаютъ и на кого, замѣтимъ кстати, ему и нельзя не нападать. При такой шулерской изворотливости, какъ, говоря о новѣйшемъ отрицаніи во имя туфли Фурье и такихъ заявленіяхъ, что "я, подобно многимъ, нисколько не сочувствовалъ-крайне одностороннимъ теоріямъ "Современника", въ лучшіе годы его дѣятельности" (см. фельетонъ Незнакомца Спб. Вѣд. No 152, 1867 г.), не бранить Стебницкаго и Крестовскаго -- это значило стать въ глазахъ каждаго читателя прямо на одну доску съ Крестовскимъ и Стебницкимъ, заявлявшимъ также о своемъ несочувствіи къ крайне-одностороннимъ теоріямъ, между тѣмъ, какъ браня ихъ и, только при этомъ, высказывая свое песочувствіе, получается предъ читателемъ какъ будто что-то стоящее внѣ ихъ и что-то особое. Открытое нападеніе совершается еще и вслѣдствіе личной мстительности. Пересматривая фельетоны Незнакомца, вы вдругъ встрѣчаете такого рода отзывы (какихъ прежде не встрѣчали). Незнакомецъ пишетъ, напримѣръ: "такіе писатели, какъ Курочкинъ, Ханъ, Соловьевъ..." Что это, недоумѣваете вы, и за что, думаете, Курочкинъ попалъ на одну доску съ Ханомъ и Соловьевымъ? Дальше вы видите неблагопріятный отзывъ, и также ни съ того ни съ сего о "Невскомъ Сборникѣ", уничтоженіе "Искры", основанное на ходячихъ толкахъ, гдѣ упадокъ сатирическаго журнала,-- какъ это было и у Загуляева во "Всемірномъ Трудѣ", основывается не на общемъ литературномъ, или об щест венномъ положеніи изданія, а на подсматриваніи домашнихъ обстоятельствъ издателя Что-жъ это такое? спрашиваете вы; по стоитъ вамъ заглянуть въ "Искру", въ номера предшествовавшіе этимъ отзывамъ, и дѣло объясняется очень просто: въ "Искрѣ", въ предшествовавшихъ номерахъ, былъ затронутъ фельетонистъ и указана особенность его породы. И "Искра", конечно, права,-- особенность породы, и тщедушное самолюбіе фельетониста, какъ видите по приведенному факту, сейчасъ же и сказалось; а фельетонистъ, хвативши такимъ образомъ Курочкина рядомъ съ Ханомъ и Соловьевымъ, полагаетъ, что онъуничтожилъ и убилъ Курочкина на повалъ.

Подобныхъ фактовъ, гдѣ писатель сопоставляетъ Курочкина съ Ханомъ и еще того хуже (см. "Всякіе" Суворина), гдѣ писатель бьетъ другого вслѣдствіе своихъ чисто-личныхъ побужденій, т. е. вслѣдствіе только того, что другой отозвался о немъ нехорошо или растолковалъ ему его глупость,-- такихъ фактовъ въ теперешней литературѣ много, они сдѣлались обыкновенными явленіями, переставшими даже обращать вниманіе. Въ прежнее время подобные факты были бы встрѣчены общимъ презрѣніемъ, и краска стыда явилась бы у каждаго. Когда Камень-Виногоровъ проговорился насчетъ женской личности въ сдержанныхъ выраженіяхъ, на него поднялась вся журналистика отъ мала до велика, отъ него отступилась вся редакція "Вѣка", и онъ остался одинъ съ своимъ злосчастнымъ отзывомъ; а теперь Незнакомецъ съ развязностію рѣчистаго унтеръ-офицера можетъ клеветать на женщину, засыпая ее своими грязными намеками, какъ это онъ недавно сдѣлалъ съ артистской Лядовой, и никто не задумается на этомъ. Самая пошлая инсинуація, самая омерзительная клевета, сознаваемая самимъ авторомъ, эта клевета -- остается безнаказанной и можетъ найдти самый гостепріимный пріютъ у любого газетнаго откупщика, въ родѣ г. Корша. Но возвратимся къ характеристикѣ тенденціозной середки, олицетворенной Незнакомцемъ. Чѣмъ вы объясните отзывы фельетониста "Русскаго Инвалида" (чрезвычайно схожаго съ Незнакомцемъ) о программѣ "Современнаго Обозрѣнія" (изданіе Тиблена) и затѣмъ о сборникѣ "Новыхъ Писателей", изданіе того же Тиблена. На программу "Современнаго Обозрѣнія" фельетонистъ ожесточенно накинулся и разругалъ въ пухъ и прахъ, между тѣмъ какъ сборникъ, въ которомъ развивались тѣ же тенденціи, онъ превознесъ превыше облакъ. Сборникъ вышелъ спустя два мѣсяца послѣ программы и, конечно, не можетъ быть, чтобы фельетонистъ такъ скоро измѣнилъ свои убѣжденія, точно такъ, какъ не можетъ быть, чтобы онъ и руководствовался въ этомъ случаѣ чѣмъ нибудь другимъ, кромѣ какихъ нибудь домашнихъ и закулисныхъ соображеній. Объяснить иначе довольно мудрено. Объяснить глупостью или несообразительностью фельетониста? Но нельзя же все сваливать на одну глупость и неоообразительность! А объяснить такъ, какъ мы объясняемъ -- это будетъ, намъ кажется, совершенно послѣдовательно и логично по отношенію къ тѣмъ фактамъ, которые вылѣзли наружу, какъ отзывъ о г. Курочкинѣ и къ фактамъ, которые сохраняютъ такого рода домашній характеръ въ послѣдней литературѣ повсюду.