Спрашивается, что же это такое за особенность положенія тенденціозной середки, съ одной стороны несочувствующей крайнимъ теоріямъ, а съ другой желающей поставить себя выше Стебницкаго и Крестовскаго? Сколько мы ни старались опредѣлить хотя по отрывочнымъ фразамъ эту особенную profession de foi, но никакого опредѣленія составить себѣ не могли; намъ не удалось уловить даже отдаленнаго намека на то, что мы привыкли называть убѣжденіемъ въ писателѣ. Все, что мы знаемъ изъ признаній Незнакомца о его идеалѣ это то, что идеалъ есть цивилизація. Но тутъ, очевидно, кромѣ пустой и вздутой фразы, ничего положительнаго нѣтъ. А это наводитъ васъ на другой, логически вытекающій вопросъ: да есть ли у этой середки вообще какія нибудь убѣжденія?
Смѣло можемъ сказать, что ты, особой породы литераторъ (мы обращаемся вообще къ середк ѣ ), не только не въ состояніи отвѣтить на это, но ты даже и не поймешь нашего вопроса. Міръ воззрѣній и понятій твоихъ недалекъ, и я тебѣ покажу его. Ты не то что сочувствуешь или не сочувствуешь кому нибудь и чему нибудь, -- сочувствовать или не сочувствовать могутъ люди, осмыслившіе окружающее и имѣющіе впереди какую нибудь опредѣленную цѣль,-- такъ сочувствовалъ Добролюбовъ Бѣлинскому, стараясь продолжать и развивать благое дѣло предшественника, и несочувствовали Бѣлинскій -- Булгарину, Добролюбовъ -- Каткову;-- ты же только думаешь о своей особѣ, тебѣ удалось занять на время публику, и ты полагаешь, что тебѣ нѣтъ равнаго, нѣтъ предшественниковъ и ты одинъ. Тебѣ также не нужны сочувствіе или несочувствіе кого нибудь изъ работающихъ въ томъ дѣлѣ, къ которому ты себя приплелъ; ты, подобно чиновнику Бѣлогубову (въ комедіи "Доходное Мѣсто" Островскаго) жаждешь, чтобы на тебя только обратили вниманіе: обратятъ вниманіе -- ты и человѣкъ, а не обратятъ вниманія -- ты и ничтожество, т. е. ты думаешь объ угожденіи публикѣ и о вниманіи ея, и вслѣдствіе этого о доходномъ мѣстѣ, которое предоставитъ тебѣ на счетъ подписчиковъ редакторъ. Ты, понятно, такимъ образомъ спустился, -- впрочемъ, нѣтъ, -- довелъ литературное дѣло до minimum'а ничтожества и тебѣ, разумѣется, не близки никакія убѣжденія и никакія теоріи,-- ты только способенъ разглядѣть одну ихъ внѣшнюю сторону; поэтому хотя ты и кричишь противъ Стебницкаго и Крестовскаго, но ты и самъ не выросъ ещё изъ ихъ понятій и воззрѣній, оттого и сходишься въ своихъ умозаключеніяхъ только съ ними. Ты услышалъ, что теоріи Добролюбова -- крайни и сейчасъ же сообразилъ: "а! а... а крайность не хороша" и, подобно Ильменеву, или какъ тамъ зовутъ героя изъ романа "Всякіе" Суворина, подобно ему, ты сейчасъ же умозаключилъ: "мы не дозрѣли до борьбы, такъ зачѣмъ же на стѣну лѣзть, зачѣмъ луну спасать", и пошелъ сплетничать и хлестать фразами, размѣнивая ихъ въ своей безопасной лавочкѣ на дешевую, но все же не бездоходную популярность. Затѣмъ ты слышалъ или разглядѣлъ, что крайнія теоріи бьютъ исключительно въ одну сторону и, заключая отсюда, что они стало быть односторонни и стало быть неполны, ты не захотѣлъ слѣдовать за ними и не старался дополнить ихъ, но сообразилъ сейчасъ же, что если они крайни и односторонни и если они славятъ новую жизнь и новыхъ людей, а другіе крайніе эту же жизнь и этихъ людей ругаютъ, то не нужно стало быть ни славить, ни ругать. Сообразивъ такимъ образомъ, ты даже не потрудился задать себѣ вопроса "но почему и отчего?", а прямо поспѣшилъ сдѣлать выводъ, что есть слѣдовательно всякіе и подъ вліяніемъ этого наитія сталъ писать и тенденціозные романы, подъ названіемъ "Всякіе". Въ этихъ "Всякихъ", конечно, не осмысливши ничего, ты самымъ незамѣтнымъ для себя образомъ соединилъ только тѣ крайнія фельетонныя искательства, которыя мы разбирали въ нашей статьѣ, и вмѣсто того, чтобы не славить и не ругать, ты занялся исключительно и безцѣльно тѣмъ и другимъ, оставаясь, конечно, по натурѣ своей съ тѣми же мизерными понятіями и воззрѣніями, которыя совмѣщаютъ въ своемъ мірѣ и Стебницкіе.
Въ такихъ главныхъ чертахъ выражается твоя особая порода и такъ, скажемъ въ заключеніе, тенденція доводится до нуля; она стушовывается до обыденнаго умозаключенія, до расхожей фразы и, кромѣ политическихъ фельетонныхъ искательствъ -- что идти намъ уже некуда,-- явилась еще въ ней и такая житейская мудрость, что есть, молъ, на свѣтѣ люди и есть между ними всякіе. Изъ этого, видимо, кто и какіе люди выработываются преимущественно въ настоящей жизни; на что надо обратить вниманіе читателя или общества и чѣмъ руководствоваться, авторъ рѣшительно непонимаетъ и сказавъ, что, -- "всякіе люди есть у насъ", на этомъ и успокоивается. Такимъ образомъ тенденціозная середка не имѣетъ за душею ни одного убѣжденія, ни одной ясно-сознаваемой цѣли и, прикрываясь пустыми фразами въ родѣ того, что идеалъ есть -- цивилизація, хлопочетъ вовсе не о цивилизаціи, не объ идеалахъ, а о своей жалкой персонѣ, о своемъ личномъ конфортѣ, о доходной лавочкѣ и о лаврахъ, которые, къ сожалѣнію, какъ это недавно случилось въ Смоленскѣ съ г. Скарятинымъ, превращаются въ метлы и вѣники.
V.
Въ заключеніе этой статьи отвѣтимъ на вопросы -- почему понадобилось этого сорта писателямъ только сплетничать, клеветать и ругаться, почему литература спустилась до однихъ мелочей, занялась одними ими и затѣмъ, наконецъ, отчего писатели, даже и талантливые, не могли или оказались не въ состояніи подмѣтить не только типа, но даже и какой нибудь типической черты изъ современной жизни. Вотъ главное, что мы намѣрены объяснить, и на что объясненій въ литературѣ до сихъ поръ не находимъ.
Относительно подвиговъ Стебницкаго и ему подобныхъ, замѣтимъ, между прочимъ, что за всѣхъ этого рода писателей искренній казакъ-баши Кельсіевъ отвѣчаетъ: "что не говорите, по есть своего рода удовольствіе обращать на себя вниманіе и служить предметомъ толковъ: это какъ-то щекочетъ самолюбіе".
Подобное тщеславіе и самолюбіе, всегда встрѣчаемое при однихъ мелочныхъ интересахъ -- это и есть самая основная причина. Не пиши Стебницкіе тенденціозныхъ романовъ, ихъ бы и читать никто не сталъ. Не читаетъ, и вѣроятно даже не знаетъ никто о существованіи такихъ странныхъ во названію повѣстей и разсказовъ его, какъ "Овцебыкъ", "Котинъ-Доилецъ", "Божедомы" и т. д.
Намъ кажется, напрасно нападаютъ на Стебницкихъ, какъ на людей очень злостныхъ,-- это крайняя ошибка. Изъ приведенныхъ во 2-й главѣ фактовъ читатель ясно видитъ, что Стебницкіе прежде всего люди несостоятельнаго ума, и поэтому дальше своего носа ничего не видятъ. Отсюда главный предметъ ихъ занятій мелочи дня, отсюда они помогутъ идти дальше сплетенъ, ходячихъ толковъ, принимая ихъ за истину, и не пренебрегая въ тоже время никакими средствами для доказательствъ противъ того, что имъ кажется вреднымъ. Поэтому также ни сгрупировать явленій, ни осмыслить ихъ, спокойно, не сердись отнестись къ тѣмъ теоріямъ и идеямъ, которыхъ не знаютъ и не понимаютъ, -- они рѣшительно не въ состояніи. Стебницкіе совмѣстили въ себѣ всѣ качества безсодержательности, пустоты и мелочности послѣдней литературы, -- на этомъ только основаніи мы и разсматривали ихъ. Стебницкіе же сами по себѣ, съ своими пламенными чувствами въ проповѣди о миролюбіи, цѣломудріи, по своей неумолкаемой болтовнѣ, сѣтованіямъ и сплетнямъ могутъ называться развѣ старыми дѣвами отъ литературы, во литераторами да еще съ претензіей на талантъ не считаетъ ихъ теперь даже и А. А. Краевскій.
Мы будемъ говорить о Писемскомъ и о Тургеневѣ. Здѣсь читатель совершенно основательно можетъ замѣтить, что причины, руководившія этими писателями, были совершенно другого рода. Эти писатели имѣли свой довольно большой кругъ поклонниковъ и обратили на себя вниманіе уже давно.
Главная причина, но которой они породили Стебипцкихъ и сами стали чуть не на одну доску съ ними, заключается, прежде всего, какъ мы сказали вначалѣ статьи, въ общемъ положеніи литературы, въ ея рѣзкомъ поворотѣ съ прежней дороги. То есть, прежнее положеніе литературы, какъ искуства, какъ невиннаго препровожденія времени, уже миновало; литература необходимо должна была войти въ періодъ сознательнаго участія и стать прямымъ дѣятелемъ политической и общественной жизни. Художнику неизбѣжна была эта же колея, а иначе авторитетное положеніе его становилось немыслимо. Вмѣсто безцѣльныхъ или исключительно съ одной нравственной цѣлью занятіи портретомъ, сценой и картиной, онъ долженъ былъ отвѣтить на соціальныя цѣли, стремленія и, подмѣчая главныя нити этихъ стремленій, долженъ былъ анализировать ихъ и указать тотъ путь, по которому они направляются.