Тутъ уже недостаточно было одного психическаго анализа и невозможно было при объясненіи явленій ограничиваться одной эстетикой или лубочной моралью.
Какъ вы объясните, посредствомъ этой морали, кражу голоднаго человѣка, когда главнымъ образомъ эта кража зависитъ отъ того общественнаго положенія, въ которомъ онъ обреченъ на голодную смерть? Какъ вы также отвѣтите обществу на вопросъ его о нуждѣ или трудѣ, и какъ вы представите ему все положеніе нужды и труда, ограничиваясь психическимъ анализомъ нуждающагося и трудящагося?... Какъ вы, наконецъ, вполнѣ очертите безполезность классическаго и пользу реальнаго образованія, не сходя съ своей нравственной мѣрки?.... и т. д.
Общественныя и соціальныя условія должны были, такимъ образомъ, стать на первый планъ, и представить собой главный интересъ. Для осуществленія этихъ требованій было, разумѣется, необходимо знакомство съ теоріями и выводами позднѣйшихъ результатовъ науки, или же особая свѣжесть и чуткость, которою нѣсколько обладалъ изъ послѣднихъ романистовъ Помяловскій. Но старые писатели, воспитавшіеся и заматорѣвшіе въ эстетической нравственной школѣ, не имѣли ни того, ни другого, и имъ оставалось идти по указаніямъ другихъ, и затѣмъ фотографировать дѣйствительность, т. е. списывать все до малѣйшихъ подробностей и не вносить ни своихъ взглядовъ, ни своихъ выводовъ. Однако идти по указанію другихъ, и только фотографировать,.-- это значило занять второстепенное мѣсто, между тѣмъ какъ прежняя роль ихъ далеко была не та, и каждый изъ нихъ стремился быть для міра провозвѣстникомъ или быть тѣмъ, чѣмъ были во времена оно Вальтеръ-Скоттъ, Шекспиръ и другіе. Сперва они и принялись нѣкоторыми отдѣльными чертами намѣчать современный типъ, какъ Тургеневъ въ Инсаровѣ, Гончаровъ въ Штольцѣ; но на первыхъ же порахъ ясно обнаружилась ихъ немощность, и стало замѣтно, что они не имѣютъ никакой опоры и не знаютъ чѣмъ руководиться. На это имъ и указали, т. е. указали на полное незнаніе требованіи новой жизни, и на отсутствіе той чуткости, въ силу которыхъ, вмѣсто живыхъ лицъ, явились въ ихъ произведеніяхъ картонные герои. Дальше имъ замѣтили еще больше,-- имъ указали отсталость ихъ идей и безполезность ихъ дальнѣйшей дѣятельности Все это было имъ не по сердцу и вооружило ихъ противъ указчиковъ. Но выходъ все-таки надо было найти; и вотъ, когда обидѣвшіе ихъ стали ободрять молодое поколѣніе и указывать въ немъ начало новой нѣсколько осмысленной жизни, они оглянулись на него и, остановившись, какъ на фактѣ предметномъ, сосредоточили тутъ всѣ свои помыслы. Здѣсь они стали искать выхода, отвѣта на новыя требованія, разъясненія непонятыхъ ими новыхъ теорій и, съ одной стороны, вслѣдствіе оскорбленнаго самолюбія, а съ другой, вслѣдствіе опять-таки своей эстетической близорукости, усмотрѣли на первыхъ порахъ въ молодомъ поколѣніи одни только нравственные недостатки. Они стали сейчасъ же, въ отмѣстку славившимъ, ругать и преслѣдовать, какъ только возможно, одни эти недостатки, одни эти частности, которыя даже и не походили на бывшія въ ихъ жизни, но объяснить которые, они не могли себѣ иначе, какъ по своему. Они, прежде всего, не поняли, что хвалили молодое поколѣніе не потому, что оно усвоило въ своей жизни нѣкоторые недостатки своихъ отцовъ, а потому, что, при недостаткахъ отцовъ, оно, вмѣсто прежняго ухорства, пьянства и вмѣсто безцѣльныхъ стремленій и однихъ животныхъ поползновеній, стало увлекаться наукою, трудомъ, стало задумываться надъ общественными вопросами и философскими теоріями, -- что и было первымъ шагомъ того дѣла, которое иначе и не могло бы развиться, какъ только такимъ путемъ. Они также не поняли, что указывали въ молодомъ поколѣніи не типы Кельсіевыхъ, а типы, про которыхъ самъ Кельсіевъ теперь пишетъ: "Современный молодой человѣкъ прежде всего blasé, а душа у него проситъ выхода, ему нужна мысль, ему нужно дѣло, и вотъ онъ идетъ въ науку или въ практическую дѣятельность,-- и это чрезвычайно замѣтно."
Но всего этого они и понять не могли. Они прожили жизнь Рудиныхъ, Печориныхъ, жизнь безъ опредѣленныхъ знаній и цѣлей; ихъ жизнь воспитала въ нихъ одно чувство, и, посредствомъ этого чувства, каждый изъ нихъ описалъ хорошо то, что прочувствовалъ, что прожилъ. Тургеневъ нарисовалъ свой портретъ въ Рудинѣ, Писемскій свою молодость въ Калиновичѣ, Гончаровъ въ Обломовѣ. Поэтому и произведенія ихъ, если не обладали особенной мыслью, то были вѣрны дѣйствительности. Но вглядываясь пристальнѣй, вы можете видѣть, что, даже и въ частностяхъ, произведенія ихъ тамъ хороши, гдѣ не приходится разсуждать, и не приходится мыслить; гдѣ-же чуть дѣло коснется не одного чувства и прожитой жизни, у нихъ нѣтъ ни матеріала, ни силъ, ни идеи, и всѣ они являются философами, въ родѣ Митрофанушки, у котораго дверь прилагательное, потому что прилагается. Писемскій, Толстой, Достоевскій, Тургеневъ, -- все это люди отжившей литературной школы. Какъ только они уклоняются отъ описанія прочувствованной ими жизни, и какъ только имъ необходимо поставить и отвѣтить на вопросъ или рѣшить его, и даже не рѣшить, а провести анализъ и осмыслить явленіе въ общемъ строѣ жизни,-- тутъ они сами извращаютъ свое чувство, и несутъ такую галиматью, до какой дописался графъ Л. Н. Толстой въ IV томѣ своего романа "Война и миръ". Онъ хотѣлъ, напримѣръ, передать ту мысль, что война и миръ зависятъ не отъ одной какой нибудь причины, и происходятъ не потому, что такъ хотѣлось Наполеону, но по многимъ причинамъ. Явилось же у него какое-то провидѣніе, воля на осуществленіе войны подневольнаго солдата и чуть ужь не такого рода истина, что не будь людей, не было и войны-бы.
При такомъ безсиліи мысли ни одинъ изъ старыхъ писателей не могъ, разумѣется, остановиться въ новой жизни ни на чемъ, какъ только на однихъ мелочахъ, не могъ также пройти мимо тѣхъ частностей, которыя одни доступны были его пониманію и, затѣмъ, не въ силахъ былъ сгрупировать всѣхъ явленій общественной жизни въ одно цѣлое, единично осмысленное. Онъ ударился въ противоположную крайность, онъ отдался поверхностнымъ общимъ наблюденіямъ и, подобно угасавшему въ искуствѣ Брюлову, который кричавъ, росписывая куполъ Исакія: "мнѣ мало купола, давайте, небо распишу", старый писатель, вмѣсто типа молодого поколѣнія и вмѣсто отвѣта на общественныя и соціальныя стремленія, задался разрисовкой дневныхъ событій, доступныхъ его чувству, однихъ внѣшнихъ проявленій и, по своей Печоринской разочарованности, ни во что не могъ вѣрить, ничему сочувствовать такъ, что вся современная жизнь ему только и представлялась или "Взбаломученнымъ моремъ" или "Дымомъ".
Въ послѣднее время авторовъ "Взбаломученнаго моря"" и "Дыма" называютъ отрицателями, т. е. той же кличкой, которой эти авторы обозвали своихъ противниковъ. Подобный споръ: "вы отрицатели" -- "нѣтъ, вы отрицатели" напоминаетъ намъ разговоръ Евпраксіи съ Баклановымъ (Взбаломуч. море).
Баклановъ говоритъ, указывая на Сабакѣева: "вотъ они такъ дѣйствительно матеріалисты, а мы вѣдь что?... поэтики идеалисты, мечтатели". Евпраксія на это отвѣчаетъ -- "Вотъ ужъ нѣтъ, вотъ ужь неправда!-- они, а не вы идеалисты и мечтатели: и называетъ она Бакланова матеріалистомъ, потому что онъ только и думаетъ, что о своемъ тѣлѣ, а брата (Сабакѣева) идеалистомъ потому, что онъ восхищается разными теоріями, какъ Баклановъ, въ свою очередь, восхищался стихами.
Поэтому названіе Писемскаго, Тургенева и особенно Стебницкаго отрицателями принадлежитъ по мысли Евпраксіи, и занесено въ литературу собственно ею. Смѣшно даже слышать, что гнилое, чахлое Печоринское разочарованіе называется отрицаніемъ. Отрицаютъ во имя чего нибудь, отрицаніе же ради отрицанія, т. е. отрицаніе чисто безцѣльное -- это, не отрицаніе, а разочарованіе. Въ силу же этого пустого разочарованія -- старые писатели не нашли въ новой жизни дальше того, что мелькало передъ ихъ помутившимися глазами, и дальше тѣхъ смѣшныхъ умозаключеній, вслѣдствіе которыхъ имъ мерещились опасности отечества. Вслѣдствіе чего, говоря, что "любви у насъ и такъ нѣтъ, женщинъ мы всегда умѣли перемѣнять, трудиться серьезно никогда неумѣли" они приписали развратъ и бездѣлье новымъ людямъ не какъ развратъ и бездѣлье съ цѣлью одного разврата и бездѣлья,-- что вовсе было бы не ново, а развратъ и бездѣлье, съ цѣлью какихъ-то политическихъ смутъ. И ничего другого умнѣе этого придумать не могли -- они разочаровались въ новыхъ явленіяхъ, а на новыя теоріи только и могли сказать устами своихъ героевъ: "одно понятно, что всѣ эти теоріи, или вытягиваютъ чувства, или обрубаютъ разумъ, а мы вѣримъ, что человѣчество не-будетъ счастливо, пока не открыто будетъ средство жить по чистому разуму, не подавляя присущаго нашей натурѣ чувства".
Но что такое чистый разумъ и какой еще тамъ есть нечистый?-- это ужь Богъ знаетъ. Далѣе, внѣ этого затхлаго, туманнаго представленія о жизни и понятія новыхъ теорій, разочарованные писатели стремятся подорвать новую жизнь посредствомъ взрыва собственныхъ пламенныхъ чувствъ, посредствомъ негодованія и презрительнымъ къ ней отношеніемъ. Поэтому и всѣ ихъ тенденціи, во имя которыхъ поднимался ими шумъ, не шли дальше защиты отечественной невинности, чистыхъ чувствъ непорочности, любви, цѣломудрія, смиренія, и отсюда уже яростнаго озлобленія противъ семи смертныхъ грѣховъ, порождаемыхъ новыми теоріями.
Такимъ образомъ, закованные въ устарѣлыя формы своей школы, воспитанные на одномъ чувствѣ, они не могли спокойно и сознательно отнестись къ новымъ явленіямъ, не могли его анализировать въ общемъ строѣ жизни, правильно сообразитъ всѣ pro и contra и, не имѣя ничего опредѣленнаго, составить себѣ болѣе или менѣе ясное и вѣрное о немъ представленіе.