Кто виноват в том, что писателей судьба развела на два стана? Тем легче -- они на родной земле, и корни их творчества купаются в родных реках. Прикушенный язык заживет и еще скажет свое слово. Нам, выкинутым за границу, тяжелее -- наш язык онемел, и все дальше и дальше с каждым днем мы уходим от родины, все туманнее образы, унесенные с собой,-- жизнь и время стирают их и скоро совсем сотрут. Духовная смерть -- страшнее физической. Молодые русские писатели, вставшие за границей,-- одной ногой у гроба, ибо высохло воспоминание, забыт горбатый косогор родного поля и шум родного леса рассеян шумом чужих. Что ж делать им, если чужого поля полюбить нет сил?
Я рассказываю ему, что вот, может быть, потому и образовалось в Берлине содружество молодых писателей "Веретено". Как в университетах были землячества иногородних студентов. Новый город шумел и пугал, открывались другие дороги к жизни -- и, робкие, приезжавшие из Тул, Орлов и Ташкентов, они шли вместе: десять плеч, одно к другому, крепче самых выносливых двух.
Внимательно прослушав, он подымал глаза и "затруднялся". В содружество русских писателей он не верил. Оно его пугало -- как жупел коллективного творчества -- какая в нем радость? Надо идти в одиночку, если в Россию -- с открытым лицом, а не через задние двери, если здесь -- о национальности надо забыть: помимо русского в каждом еще живет человек. Путь писателя -- глухая, одинокая тропа, и как можно помочь и кого можно по ней вести?
Сняв пушинку с пиджака, он бережно кладет ее в пепельницу.
Вечер. Сипит проклятый газ -- мертвенно-синий и жуткий. По углам возятся вспугнутые мохнатые тени. О стекла плещется ветер желтым цветением лип. Я сбоку гляжу на его лицо, наклонившееся к столу, и думаю, что он не прав и не меня, а себя убеждает. Боже мой, как тяжела доля писателя, не испившего чаши там и в неистовые годы России не средь костров ее пылающих, а по чужому лесу идущего одинокой, глухой -- и нужной ли? -- тропой (ф. 2524, оп. 1, ед. хр. 60, л. 19-21).
- - -
Глеб Алексеев прекрасно владел искусством стилизации. На страницах, посвященных Ивану Соколову-Микитову, Алексеев обращается к форме сказа. Колорит и интонации избранной манеры повествования служат созданию образа одного из истинно русских писателей.
Иван Сергеевич Соколов-Микитов прожил жизнь долгую, вместившую в себя целую историческую эпоху. В письме к А. Т. Твардовскому он признавался: "А жизней-то у меня, в сущности, было две: первая, нелегкая, еще до 1922 года, когда я как бы снова родился" (Север. 1978. No 5. С. 113). Остановимся на событиях этой, "первой", жизни.
Глеб Алексеев упоминает о следующих вехах биографии писателя: афонский послушник, моторист на "Илье Муромце-5", председатель комитета эскадры, член Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов; говорит о пребывании писателя в матросской армии Дыбенко, называет имена Махно, Деникина, Слащева, Врангеля, Кемаля; упоминает Крым, Ростов, Одессу, Зонгулдак, Лондон и, наконец, "берлинские горизонты". Все это требует пояснения.
Алексеев опирался не только на рассказы самого Соколова-Микитова, но и на автобиографию писателя, которую тот дал для "Новой русской книги" в начале 1922 года. На это указывают цитаты, правда, не вполне точные, которые Алексеев вкрапляет в свой текст.