В мае 1921 года перебирается в Германию, останавливается в Берлине. Печатает рассказы, очерки, статьи в журналах "Жар-птица", "Современные записки", альманахе "Грани", газетах "Голос России", "Руль", "Накануне". В Берлине и Париже выходят его сборник сказок "Кузовок", книга "Об Афоне, о море, о Фурсике и о прочем", включившая произведения разных жанров, и др. Соколов-Микитов начинает работать над книгой, которая потом будет названа "Чижикова лавра",-- повестью о судьбах русских эмигрантов поневоле, единственное желание которых -- вернуться в Россию, домой.

Переписывается с Буниным и Куприным, встречается с А. Толстым, А. Ремизовым, посещает приехавшего М. Горького, знакомится с Б. Пильняком.

Летом 1922 года исполнилось заветное желание писателя -- на пароходе "Шлезиен" он отбыл в Петроград.

ИВ. СОКОЛОВ-МИКИТОВ

У этого человека, обросшего по глаза мохнатой черной щетиной, жилистого и крепкого, как обрубок старого дуба,-- еще восемь лет назад, быть может, и в мыслях не было стать русским писателем. А была пахота и жнива -- сто десятин своих, кровных; удобный, на года свороченный, дом -- жилье, с вениками мяты под потолком; две крепкозадые кобылы -- ездил на них в портах парусиновых за водой на реку, в поле, с обернутой зубьями кверху бороной -- боронить... Утирал пот рукавом кумачовой рубахи, плевал на косу -- ух! как свистела она в руках, желанная, а в полдни, когда солнце подымалось, нестерпимое, бросался на землю, лицом в свеже-покошенное сено, храпел так, что оголтелые воробьи уносились пулями, и ветер приподымал, играючи, рубашку над пропотевшими, влипшими в поясницу портами.

А праздник подойдет -- празднику свой черед. Был помоложе -- дубки с корешком выворачивал -- любимое занятие. В рюхи ли -- фигура на биту: городки, что твои воробьи, из круга свищут. Девку за мельницей прижмет -- мало душу не выдавит. А постарше стал -- дело посурьезнее пошло. Раз портачу одному -- с красками тоже приехал, картинки малевать -- мало ногу не выдернул, насилу в больнице отходили: малевать -- малюй, а с девками чужими не балуй. А вдругорядь тоже вот пошутил -- от четверти и наперстка не оставил. Крякнул, порты подтянул да и пошел на сеновал проспаться.

Такие вот на деревне к пятидесяти годам обязательно "головачами" бывают, за все село думают, и за такой спиной жили села крепко, не думая, не печалуясь: не выдаст, нашенский он, смоленский... Ну, только и судьба на таких вот медвежатников ух как падка -- что твоя баба! Выдернет от поля, швырнет, как мячик, да и почнет кружить, по свету канителить, а сама поглядывает да посмеивается: выдержит ли?

Выдержит, не бойся! Чать российский...

* * *

От войны и повелось. Стронула она матушку -- русскую землю, пошли мужики по заграницам гулять, отечество от врагов внешних берданом защищать -- чудес насмотрелись немало, "о всем и сказывать неудобно". А только скитания вышли сверхъестественные. От смоленской супеси да снопа жаркого угодил сначала на святую гору Афонскую -- мудрость тишины послушником вкушал и школу скитского послуха сурового принять сподобился, да не выдержал. Прямо с Афона на аэроплан попал -- "Илью Муромца Пятого",-- на нем и летал, прислушивался, как тросы под облаком свистят, приглядывался, как бомбы, что, за борт держась, правой рукой в неприятельские города сбрасывал, белыми столбами на земле песок роют. Ух ты, мать честная! Высоко занесло.