Первые полчаса мы, литературная молодежь, поднявшаяся в изгнании, сидели, вообще, раскрыв рты. Возможно, что мы ничего не понимаем, что именно вот это завывание и, видимо, не случайное совместное выступление -- и есть подлинное искусство. Как писать о солнце -- стреляет ли оно игольчатыми и розовыми стрелами или не стреляет?-- если это никому не нужно в ходе революции? Когда неосторожной ногой сворочен на сторону муравейник, муравьи не замечают дождя. И, может быть, время кропотливой выписи пейзажа, до деталей разработанных фабулы и характеров в русской литературе прошло, и подлинное творчество -- вот эта, поднятая над головой, праща, мечущая камни, не поймешь куда и за что? Я слушал очень внимательно, но не понял ничего: ни фабулы повести, ни характеров отдельных лиц, и ни один отдельный эпизод не удержался в моей памяти. Как все, я пошел домой с горьким чувством не то разочарования, не то обиды. Было еще ощущение какой-то тупой сиротливости, но кто может требовать от музыканта, чтобы он играл Бетховена в доме, охваченном пожаром?
Молодой писатель, шедший со мной рядом, уныло спросил:
-- Вы заметили корректурную ошибку в сегодняшних газетах?
-- Какую?
-- Было напечатано: Пыльняк, а не Пильняк.
-- Разве?
-- Его сегодняшнее чтение напоминает мне именно пыль. Вздут целый столб пыли -- залезает в глаза, уши, ноздри, прихватывает дыхание, гнездится в складках одежды, а самого столба не видно.
-- Я бы сказал другое. Мне -- сегодняшнее чтение напомнило музыку, переданную плохим фонографом.
* * *
Собрались мы -- поближе присмотреться. В подходе молодых писателей друг к другу всегда есть что-то сторожкое, но нежное. Рыжий нескладный Пильняк, закапанный веснушками, в круглых роговых пенсне -- подарок заграницы -- пришел шумный, но очень простой и ласковый. Говорил, как Маша, жена его, ухаживает за коровой -- купил корову, распродав библиотеку: на что она, раз в Москве только жить -- просыпаться, глядеть и дышать -- есть уже искусство. Еще о том, что надо возвращаться -- жене одной в хозяйстве трудно, еще не свыклась: была до революции врачом, и есть слух, что больна тифом.