"Неохота умирать и ложиться в чужую землю..." -- читаем в его письме писателю И. Ф. Наживину от 10 марта 1927 года (ф. 1115, оп. 2, ед. хр. 35).
Но вернуться на Родину не пришлось.
Умер Е. Н. Чириков в Праге 18 января 1932 года.
Из воспоминаний Г. В. Алексеева мы узнаем о сотрудничестве Е. Чирикова в Осваге -- Осведомительном агентстве, учрежденном в сентябре 1918 года при правительственном аппарате Добровольческой армии, подчиненном Деникину (Осваг находился в Ростове-на-Дону, па Садовой улице. В 1919 году был переименован в Отдел пропаганды Добровольческой армии).
Осваг давал информацию командованию армии о политическом положении, проводил антибольшевистскую агитацию, был связан с контрразведкой.
Алексеев размышляет о причинах, толкнувших Е. Чирикова к сотрудничеству в этом "мрачном учреждении" белой армии. Возникновение "белого движения" Алексеев объясняет как протест против разрушения старой России, которое несла революция большевиков. И потому Чириков-писатель, недавно еще выступавший против "мерзости" и "грязи" русской жизни,-- в рядах защитников этого движения. "Белое дело", считает Глеб Алексеев, провалилось потому, что участники его не представляли точно целей своей борьбы, оно было "беспочвенно".
Читая воспоминания, мы видим, как ломалась вера самого Глеба Алексеева в истинность защищаемых ценностей.
Визит Алексеева к Чирикову в Москве можно датировать лишь приблизительно, не позднее августа 1914 года, т. е. до начала первой мировой войны.
Е. ЧИРИКОВ
В Кривоколенном переулке, что по Арбату от трамвая заворачивает двумя {Пропуск в тексте.} берез да осин, в домике, пропахшем студенческим жильем, кислой капустой на черных лестницах, коптящими под ноги керосиновыми ночниками, над парикмахером -- у которого восковую красавицу еще с прошлого года засидели мухи, а по черепу -- звезданул бутылкой в Прощеное воскресенье -- так и прошлась трещина от глаза к отбитому уху, если поворотить налево, да раза три оскользнуться, да еще ногой угодить в просвирник, остужающийся холодец,-- снимал квартиру писатель. От клеенчатой парадной двери, мохнатой от вылезших клоков, как старая собака, скрипевшей на пятьдесят два лада, когда ее открывали,-- вели двери прямо в кабинет; в нем у окна, заставленного геранями в желтых обертках, стоял письменный стол, а над ним -- портрет Толстого: старик засунул за пояс два пальца и поглядывал хитренько, а еще поодаль -- шкап с клеткой от чижа, подохшего прошлой зимой, а меж шкапом -- диван. Если в него сесть -- поддаст звоном непокорных пружин и весь зашевелится, как медведь под шубой, но потом ничего: пружины упрутся в бока, в ноги, в зад -- каждая найдет точку приложения, и тогда сидеть на диване, поставленном прочно, на года -- как шкап, как стол, как цветочные горшки,-- даже удобно.