Не смотря на это печальное происшествіе, я все-таки не терялъ надежды отучиться отъ чувства, и съ этой цѣлью рѣшился принять надъ собою строжайшія мѣры. Я рѣшился отдать себя въ ученіе. Многіе изъ моихъ знакомыхъ брались за весьма умѣренную плату отучить меня отъ чувства и выучитъ "практической" жизни. Одинъ даже мнѣ прямо сказалъ: "положите мнѣ въ годъ 200 рублей серебромъ жалованья, да пожалуйте что-нибудь, если милость ваша будетъ, изъ стараго платья, -- я васъ отучу отъ чувства и отъ всѣхъ его послѣдствій. Я васъ берусь въ самое короткое время выучить практической жизни и отучить отъ чувства: черезъ три года съ небольшимъ вы совершенно ничего не будете чувствовать." Но я не имѣлъ возможности принять предложеніе моего знакомаго, потому что у меня тогда не случилось денегъ, и потому что я имѣлъ привычку отдавать старое платье моему каммердинеру. Сверхъ того у меня представился случай совершенно инымъ образомъ отдать себя въ ученіе. Мнѣ было знакомо одно очень свѣтское и практическое" семейство. Это семейство собиралось на Цѣлые полгода въ деревню. Я возымѣлъ твердое намѣреніе ѣхать съ ними, полагая, что проживши цѣлые повода съ практическими людьми, я совершенно выучусь практической жизни, и что всѣ мои природные недостатки пройдутъ. Я отправился...
Въ продолженіе всей дороги со мной ничего не служилось, кромѣ самыхъ благополучныхъ происшествій, самыхъ "практическихъ" обстоятельствъ. Въ продолженіе всей дороги я велъ себя примѣрно: любезничалъ безъ остановки и говорилъ съ увлеченіемъ, жаромъ и страстью о погодѣ и о другихъ практическихъ предметахъ, меня нисколько не интересовавшихъ. Но лишь только мы пріѣхали на мѣсто, какъ открылся рядъ самыхъ несчастныхъ приключеній. Всѣхъ ихъ описывать не стану -- разскажу только о послѣднемъ и главномъ.
Разъ на имянинахъ у моего хозяина былъ большой обѣдъ -- обѣдала почти вся губернія. За столомъ вдругъ завязался серьёзный, ученый разговоръ. Говорили о новой исторіи. Одинъ очень образованный помѣщикъ, сосѣдъ моего хозяина, сталъ утверждать, что Наполеонъ живъ. Многіе съ нимъ согласились. Я закипѣлъ благороднымъ негодованіемъ, услыхавъ такое искаженіе исторіи, сталъ громогласно доказывать, что Наполеонъ умеръ. Я привелъ имъ такія сильныя доказательства, что они принуждены были отказаться отъ своихъ положеніе; хозяинъ дома обидѣлся и сказалъ мнѣ, что я отравилъ его праздникъ и надѣлалъ непріятностей его гостямъ. За этимъ онъ попросилъ меня оставить его деревню, предложилъ даже денегъ на прогоны, но я, какъ благородный человѣкъ, отказался отъ этого, и уѣхалъ на свой счетъ.
Но этимъ все-таки не окончились мои приключенія на поприщѣ практической жизни. Я сдѣлалъ еще нѣсколько опытовъ по этой части, и совершенно удостовѣрился, что неизлечимъ. За что бы я ни взялся, во всемъ мнѣ мѣшало проклятое чувство и втягивало меня въ бѣду. Два года я подвигался на поприщѣ практической жизни, и все это время, какъ нарочно, со мной случались происшествія совершенно неудобныя для этого поприща: то я влюблялся, то окуналъ въ грязь новое, чрезмѣрно дорогое, исподнее платье съ лампасами, то заговаривалъ о высокихъ предметахъ, и т. п. Наконецъ я махнулъ рукой на практическую жизнь и рѣшился остаться такимъ, какимъ быль прежде. Съ души моей точно гора свалилась: я опять сталъ веселъ, помолодѣлъ, чувствовалъ себя здоровѣе, и сталъ опять счастливъ.
Только что я успѣлъ такимъ образомъ успокоиться и возвратиться къ моему первобытному состоянію, какъ разнесся по Москвѣ слухъ, что пріѣхалъ изъ Харькова знаменитый ученый
Онъ ужъ былъ почтенный человѣкъ, былъ женатъ, имѣлъ хорошее мѣсто, издавалъ журналъ, который ему стоилъ ежегодно 1500 рублей серебромъ, и такимъ образомъ, очень пріятно проводилъ время. Аккуратно два раза въ мѣсяцъ онъ дѣлалъ новое открытіе въ области филологіи, и слава его росла безпрерывно.
Я очень люблю y, я до сихъ поръ не могу вспомнить о немъ равнодушно; такъ позвольте мнѣ сказать еще нѣсколько словъ о его характерѣ.
Въ жизни главное для него была наука; все остальное онъ почиталъ только вспомогательнымъ средствомъ для науки. Исторія его жизни была не что иное, какъ исторія его занятій Латинскимъ языкомъ. Почти каждый человѣкъ прошедшую жизнь свою дѣлить на періоды, и, смотря по своему характеру, берегъ рядъ событій для эпохъ. Такъ одинъ дѣлитъ свою прошедшую жизнь по своимъ отношеніямъ къ женщинамъ и говоритъ такого рода фразы: "это случилось, когда я былъ влюбленъ въ L., это -- когда я еще ни разу не былъ влюбленъ, а это -- во время размолвки съ D."
Другой дѣлитъ исторію своей жизни по отношеніямъ къ крѣпкимъ напиткамъ и говоритъ: "Это было, когда я еще ничего въ ротъ не бралъ, а это было послѣ того, какъ я уже началъ испивать." Третій раздѣляетъ жизнь свою по мѣсту своего жительства. "Я, говоритъ онъ, тогда еще жилъ у Сухаревой башни, въ Третьей Мѣщанской, въ домѣ Сухачева, занималъ пять комнатъ съ кухней, и платилъ 150 рублей серебромъ въ годъ. Очень дешево!" Пятый усматриваетъ въ своей жизни три эпохи -- когда онъ не держалъ своихъ лошадей, когда сталъ держать и когда пересталъ держать. Для шестаго, его біографія есть исторія его убѣжденій и т. д. Такъ у каждаго въ этомъ дѣлѣ свой методъ дѣленія. Y исторію своей жизни раздѣлялъ на слѣдующіе періоды: "первый періоды когда я еще но начиналъ учиться по-Латынѣ (время до-историческое). Второй періодъ: когда началъ учить сокращенную Латинскую этимологію и читать Латинскую хрестоматію. Третій періоды чтеніе Корнелія Непота и краткій синтаксисъ. Четвертый періодъ: чтеніе Салюстія и переводъ изъ темъ Дронке. Пятый періоды чтеніе Тацита Ливія, syntaxie ornata и упражненія на Латинскомъ языкѣ. Шестой періодъ: чтеніе Тацита и Ювенала, а Я часто отъ него слыхалъ такія фразы: "я тогда еще былъ очень молодъ и неопытенъ, -- я еще не зналъ большой грамматики Цумота, -- а зналъ только маленькую. О, я еще тогда глубоко и горько заблуждался: я думалъ что отъ Jupiter родительный падежъ Jupiteris! О, какъ я жестоко ошибался, и за то какъ жестоко былъ наказанъ! Стыдно вспомнить время такихъ заблужденій.-- Какъ я тогда былъ чистъ и невиненъ, я не зналъ темъ Дронке!"
Не смотря на то, что у былъ необыкновенно ученъ, онъ сочувствовалъ художественнымъ произведеніямъ. Отъ природы въ немъ было мало эстетическаго чувства, но онъ дошелъ до пониманія изящнаго посредствомъ отчаяннаго чтенія всѣхъ Нѣмецкихъ эстетикъ. Художественными произведеніями онъ наслаждался совсѣмъ не такъ, какъ мы грѣшные. Когда, напримѣръ, ему случалось видѣть въ театрѣ очень смѣшную комедію или очень трогательную драму, онъ не смѣялся, если комедія была смѣшна, и не плакалъ, если драма была трогательна. Но возвратившись послѣ спектакля домой, справлялся во всевозможныхъ эстетикахъ, была ли смѣшна комедія, иди, была ли трогательна драма; также совѣтовался на счетъ этого съ своими учеными друзьями. Если по всѣмъ справкамъ оказывалась, что комедія была дѣйствительно смѣшна, или что я рама дѣйствительно трогательна, то вдругъ начиналъ отъ полноты убѣжденія неистово хохотать или горько плакать и рыдать (смотря по тому, что требовалось эстетиками, шло ли дѣло о комедіи или о драмѣ); тогда въ продолженіе цѣлаго мѣсяца нельзя было его унять. Такіе высокіе порывы унимала въ немъ жена нѣжными попеченіями и гофманскими каплями.