-- Спасибо, мать честная. Прощенья просимъ. Не поминай лихомъ. Прощай, Аннушка, можетъ и надолго: всякое бываетъ. Жди меня въ золотой кошмѣ.
Прежде, чѣмъ игуменья могла помѣшать, Жемчужной обнялъ Кявю, а потомъ повернулся и скоро-скоро зашагалъ къ калиткѣ.
Анна закрыла лицо руками и заплакала тоненькимъ звенящимъ плачемъ, какъ маленькая дѣвочка.
-- Ну, пойдетъ теперь нюнить, безтолковая, безпелюха! Постыдилась-бы, совѣсти у тебя нѣтъ!
И опять запрыгалъ топоръ въ рукахъ черемиски; она взмахнула имъ съ ожесточеніемъ, какъ будто хотѣла разрубить свою глухую давнишнюю тоску...
А когда ушла мать Пелагія, Анна крѣпко задумалась. Вся жизнь теперь вереницею прошла передъ нею, и дальше некуда было итти. Плохо вѣрила она въ золотую кошму Данилы. Страшныя сказки ей лѣзли въ голову; чудилось, что рубитъ она топоромъ, какъ палачъ, буйныя казацкія головы, чудились ей въ вѣтвяхъ, перекинувшихся черезъ плетень въ скитскій дворъ, перекладины висѣлицъ. Она положила топоръ и тоскливо посмотрѣла на скитъ: нѣтъ-ли на немъ кровавыхъ пятенъ?
Что ждало ее впереди? Ворона каркнула такъ печально, каркнула и улетѣла. Карканье вороны предвѣщало недоброе. Что ждетъ Данилу, уда158 лого волжскаго разбойника? Охъ, плохо ей вѣрилось въ его золотую кошму...
И вдругъ Анну охватилъ ужасъ. Ей пришло въ голову, что она -- причина всѣхъ несчастій Жемчужного. И сейчасъ-же эта мимолетная мысль превратилась въ увѣренность. Она одна виновата во всѣхъ неудачахъ... Она, горемыка, пошла за русскимъ; она не могла быть ему вѣрной супругой, не сумѣла; она даже забыла дать ему насчастье корешокъ, подаренный ей старицей Аленою. Но ужаснѣе всего было то, что она всѣхъ обманывала. Она не могла такъ, какъ было надо, молиться русскому Богу и забыла своихъ черемисскихъ. Керемети разсердились на нее и теперь вредятъ ея милому... И образъ злого Кереметя всталъ передъ нею съ такою ясностью, какъ будто онъ сидѣлъ на сучьяхъ, вытягивалъ впередъ скверную черную шею, хлопалъ глазами, хохоталъ и кричалъ, и злился... а за нимъ выглядывалъ другой, третій...
Анна провела рукою по лбу. Нужно было что-то предпринять. Ахъ, да, нужно было умилостивить кереметей. Анна терла лобъ и вспоминала, какъ отецъ ея Апша молился кереметямъ. Что знала она, глупая дѣвушка? О, если бы съ нею былъ отецъ,-- онъ бы умилостивилъ кереметей, и счастье вернулось бы къ Данилѣ... Она терла лобъ и мучительно старалась что-то припомнить и вдругъ припомнила. Радостно заблестѣли ея узкіе, черные глаза, а на губахъ мелькнула робкая, усталая улыбка. Положила Анна топоръ и, какъ была въ легкой кацавейкѣ, пошла къ воротамъ.
Широко шагая, спустилась черемиска съ косогора къ рѣкѣ и по синему, кое-гдѣ занесенному снѣгомъ, льду пошла на другую сторону. Тамъ былъ лугъ -- теперь бѣлая снѣжная пустыня. На этой чистой пеленѣ снѣга изрѣдка чернѣли глубокіе слѣды заячьихъ лапокъ, точно кто-то пробуравилъ палками снѣжный коверъ, и передъ Анною мелькнулъ косой, присѣлъ, повелъ ушками и задалъ тягу къ монастырскимъ яблонькамъ, которыя глодалъ каждый день. Анна пошла дальше.