Она двигалась, какъ во снѣ, и какъ во снѣ вступила въ лѣсную трущобу. Пустынно и глухо было въ этомъ царствѣ снѣга. Среди мертвой тишины и глубокаго зимняго сна трепетала здѣсь какая-то особенная жизнь, отъ дыханія которой становилось жутко. Это было царство волшебной сказки, царство лѣшихъ и русалокъ и кереметей; но русскія русалки зимою крѣпко спятъ глубоко на днѣ рѣчекъ и озеръ, а по лѣсу ходятъ только керемети да лѣшіе, а можетъ быть, русскіе лѣшіе -- одно и то же, что и керемети... И страшно бродятъ они и стучатъ, и трещатъ сучьями, и дуютъ въ лицо метелью. Охъ, какъ холодно, какъ холодно и пустынно въ этихъ сугробахъ... Густо тамъ и бѣло, и ели качаются косматыя, и ясно видны косматыя головы лѣсныхъ духовъ... И нѣтъ конца этой трущобѣ, и куда зашла черемисская дѣвушка,-- она ужъ не знаетъ... Впереди -- невѣдомо что, позади -- невѣдомо что, и замело снѣгомъ дѣвичьи слѣды къ скиту... А вѣтеръ гудитъ и злится, и качаетъ сѣдыми елями, и осыпаетъ Кявю морозной пылью...
Лѣсная глушь, лѣсная глушь, какъ стремилась къ тебѣ черемисская дѣвушка Кявя, какъ стосковалась она по тебѣ... Лѣсная глушь... Какъ недавно еще было то время, когда не боялась тебя черемисская дѣвушка Кявя, а теперь робѣетъ и не знаетъ, куда итти русская бѣлица Анна... И чувствуетъ Анна, что потеряла она всякую связь съ родной природой, и это терзаетъ ей сердце. А она вѣдь такъ тосковала по этой природѣ, такъ тосковала по приволью лѣсного одиночества... И такъ много ей было нужно сказать лѣсу... Въ лѣсу должна была она сказать кереметю великую молитву своего народа... И Кявя протянула руки къ нему и голосомъ, полнымъ дѣтской вѣры и страданія, заговорила старую затверженную молитву:
-- "Кереметь, кереметь, великій кереметь отцовъ моихъ и дѣдовъ! Кто Богу принесъ жертву, тому спасеніе дай. Родившимся дѣтямъ, въ хлѣбѣ, пчелахъ, скотѣ и деньгахъ счастье дай. Чтобы пчелы въ новый годъ рои пускали, а когда рои пустятъ, тогда и въ меду спорынью {Сдѣлай медъ споркимъ, выгоднымъ, удачнымъ.} дай... Птицъ и звѣрей ловить счастье дай... Всѣ сокровища, какія есть на землѣ и во всемъ свѣтѣ, получить счастье дай...
-- Ой, какъ холодно, какъ стынутъ ноги... Внизу черника выставляетъ изъ снѣга листочки... И имъ холодно... Расцвѣтутъ они цвѣтами, покроются ягодами лѣтомъ... Лѣтомъ хорошо и тепло...
Кявя прислонилась къ елкѣ и, чуть шевеля губами, продолжала читать старую дѣтскую молитву кереметю:
-- Помоги, Боже, поборы всѣ заплатить. Когда придетъ вешняя пора, трехъ сортовъ скотину въ три дороги выпустить помоги; отъ глубокой грязи, медвѣдей, волковъ и воровъ ее помилуй...
-- Отчего такъ странно тяжелѣютъ ноги, а руки точно деревянныя? Отчего связанъ языкъ?
Кявя закрываетъ глаза и тихо-тихо шепчетъ:
-- Будь добръ ко мнѣ, кереметь. Какъ хмѣль пухлявъ и полонъ, такъ мнѣ жить ума и счастья дай. Какъ свѣча горитъ свѣтло...
-- Отчего это такъ вдругъ стало тепло и хорошо? Вѣрно это кереметь услышалъ молитву... Сопѣли и гудки {Гудокъ -- смычковый трехструнный музыкальный инструментъ.} заливаются... праздникъ... Это казаки идутъ, а кошмы у нихъ всякимъ добромъ завалены... Играютъ, пляшутъ, пѣсни поютъ... Вонъ Данило смѣется, къ Кявѣ клонится... Кафтанъ на немъ алый, позументомъ обшитъ; на шапкѣ кисть серебряная...