На цѣпи повезъ ихъ Корнило на Москву, но увѣрялъ, что надѣлъ ту цѣпь только для вида, а что на Москвѣ братьевъ ждетъ милость царская.
Уныло, гремя цѣпью, шелъ по дорогѣ Фролъ и съ упрекомъ говорилъ Стенькѣ:
-- Вотъ это ты виною нашимъ бѣдамъ.
И опять усмѣхнулся Стенька:
-- Никакой бѣды нѣтъ. Насъ примутъ почестно: самые большіе господа выйдутъ на встрѣчу посмотрѣть на насъ.
Стенька не ошибся. Громадная толпа народа встрѣтила его и Фролку за нѣсколько верстъ до Москвы. Медленно двигались лошади; телѣга прыгала на ухабахъ и прыгалъ въ ней атаманъ волжскихъ разбойниковъ, въ лохмотьяхъ, прикованный за шею къ перекладинѣ висѣлицы, за руки и за ноги цѣпями къ телѣгѣ. За телѣгою, на цѣпи, точно песъ, бѣжалъ Фролка. А толпа неслась сзади, кричала и атукала Стеньку и Фролку, какъ звѣрей, дразнила, издѣвалась надъ братьями, но Стенька только смѣялся...
Тяжелая пытка ждала обоихъ братьевъ, но и подъ пыткою молчалъ, какъ кремень, Стенька. Молчалъ онъ и тогда, когда вели его на казнь и когда, послѣ прочтенія приговора, палачъ взялъ его подъ руки. Тогда обернулся онъ лицомъ къ церкви Покрова Пресвятыя Богородицы {Василія Глаженнаго.}, перекрестился, поклонился на всѣ четыре стороны и сказалъ замершей толпѣ:
-- Простите!
Его ждала страшная казнь: четвертованіе. И ни одного стона не вырвалось у Стеньки Разина. Испугался Фролка крови и крикнулъ не своимъ голосомъ:
-- Я знаю слово Государево!