Громаднымъ зломъ для крестьянъ являлась такъ называемая кабала {Кабала -- долговая росписка.}. На Руси издавна было въ обычаѣ отдавать себя въ залогъ за занятыя деньги или продаваться за извѣстную сумму. Продавали не только себя, но дѣтей и внуковъ на вѣчныя времена по записямъ. Въ такихъ случаяхъ дѣти кабальныхъ холоповъ часто убѣгали отъ своихъ господъ и, чтобы не попасться имъ снова въ руки, приставали къ разбойничьимъ шайкамъ, промышлявшимъ на большихъ дорогахъ. Господа жестоко преслѣдовали бѣглыхъ: дворянинъ, убившій холопа, рѣдко отвѣчалъ передъ закономъ. Ненависть къ богачамъ, воеводамъ и приказнымъ людямъ привела къ тому, что жители перестали смотрѣть на разбойниковъ, какъ на враговъ своей стороны, лишь бы эти разбойники не обижали бѣдняковъ. Мало-по-малу къ нимъ явилось даже сочувствіе; въ сознаніи народномъ разбойникъ сдѣлался- образцомъ удали, молодечества; онъ какъ бы мстилъ притѣснителямъ за угнетенный народъ. Разбои увеличились. Нашлось не мало неудачниковъ и молодцовъ, недовольныхъ судьбою, которые мечтали о привольной воровской жизни, о равенствѣ и братствѣ казачества, гдѣ не было ни дворянъ, ни холоповъ, гдѣ власти были выборными.
Шайки бродягъ, не желавшихъ повиноваться властямъ, назывались "воровскими казаками". Первые годы царствованія Михаила Ѳеодоровича были заняты борьбою съ ними. Казаки селились на Волгѣ и были грозою пловцовъ, потому что нападали на суда. По древнему обычаю Донъ давалъ пріютъ всѣмъ, безъ разбора, и шиши находили себѣ тамъ безопасное убѣжище среди старыхъ "природныхъ казаковъ". "Домовитые" казаки рѣзко отличались отъ "голутвенныхъ" или "голытьбы". Они крѣпко жили на Дону, держались стараго казацкаго братства и по возможности ладили съ московскимъ правительствомъ. Голытьба ненавидѣла московскіе законы и московскіе порядки, и ее не манила спокойная жизнь на Дону; она искала приволья, мечтала истребить все, что держитъ въ тискахъ простой народъ, и устроить казацкую вольницу. И вотъ явился человѣкъ, который рѣшилъ осуществить завѣтныя мечты своихъ товарищей и выступить мстителемъ за попранныя права народа. Это былъ Степанъ Тимофѣевичъ Разинъ, или атаманъ Стенька Разинъ, какъ его называли, собиравшій вокругъ себя многое множество удалыхъ молодцовъ -- гроза Волги и Дона.
Данило Жемчужной много слышалъ о Разинѣ, но не довелось ему съ нимъ встрѣтиться. Соколъ напомнилъ ему о былыхъ годахъ молодецкой удали...
-- Призадумался, сказалъ Соколъ, улыбаясь.-- Другое было дѣло, какъ рясу не надѣвалъ. Помнишь, много мы вынесли голода и холода, когда въ бурлакахъ ходили, и послѣ, какъ съ медвѣженкомъ по селамъ бродяжили, а ты силу свою честному народу показывалъ... Бывало, желѣзныя полозья одною рукою согнешь... Боязно, что сгинула подъ черною рясою твоя силушка...
Данило молчалъ.
-- Помнишь, Данило, какъ пошли мы на Донъ, прослышавъ о легкой жизни казацкой вольницы въ Радѣ {Городокъ Рада былъ основанъ казаками-разбойниками близь города Паншина между рѣкъ Тишини и Иловли, гдѣ Донъ сближается съ Волгою, но былъ разоренъ казаками по царскому указу въ 1659 году.} да недолго намъ пришлось тамъ пировать: согнали насъ съ мѣста, и всѣ мы въ разныя стороны разсыпались; послѣ... Да что ты ровно помертвѣлъ весь, Данилушко? Богъ съ тобою... Не стану я вспоминать прошлое, отчего ты въ монастырь ушелъ грѣхи замаливать...
-- Ужинать,-- позвалъ Апша, успокоившійся при видѣ дружеской бесѣды своего гостя съ монастырскимъ служкою.
Соколъ первый грузно поднялся.
Скоро всѣ мирно сидѣли вокругъ котла въ амбарушкѣ и разрывали руками только что испеченнаго дочерью Апши глухаря. Послѣ ужина въ амбарушкѣ осталась только Кявя; остальные разошлись спать на чистомъ воздухѣ; Соколъ съ Данилою улеглись рядомъ у входа. Они думали, что черемиска спитъ, но она сидѣла въ темномъ уголку, обхвативъ колѣни руками, а зорко слѣдила за ихъ неясными силуэтами, вырисовывавшимися на залитой луннымъ сіяніемъ землѣ.
Плавно лилась тихая неторопливая рѣчь Сокола: