-- О-о! оросъ! Въ воду оросъ... ба-алшой атаманъ велѣлъ... бабу въ воду... ороса въ воду...
Соколъ сказалъ Данилѣ:
-- Надо итти на гору, къ атаману. Боюсь я его, когда онъ грозенъ...
Соколъ покосился на черемиску. Кявя уцѣпилась за рукавъ Данилы. Все приводило ее въ ужасъ въ этой разношерстной толпѣ.
У всѣхъ троихъ закружилась голова, когда они поднялись на гору,-- такая могучая ширь была внизу, гдѣ темной сталью синѣлъ хребетъ рѣки.
Данило сейчасъ-же узналъ въ толпѣ атамана. На немъ былъ такой же кафтанъ, какъ и на другихъ казакахъ, и соболья шапка, сдвинутая на бекрень, но въ его осанкѣ было что-то повелительно-суровое, жесткое, непреклонное, и когда Разинъ повернулся своимъ рябоватымъ лицомъ, Данило увидѣлъ глаза, забыть которые было невозможно. Они смотрѣли въ упоръ, сѣрые, съ твердымъ стальнымъ взглядомъ, и каждую минуту мѣнялись, и казались они бездонно-глубокими, и прыгали въ нихъ какіе-то безумные огоньки... Глаза смотрѣли сурово, а губы насмѣшливо улыбались, и были эти губы пухлыя, дѣтски-открытыя, съ выраженіемъ простодушной удали... Данилѣ онъ показался прекраснымъ.
Обернувшись къ рѣкѣ Стенька крикнулъ густымъ бархатнымъ голосомъ:
-- Кончено, что-ль?
-- Кончено!-- отозвалось снизу.
Атаманъ снялъ шапку и истово перекрестился двумя перстами, какъ крестились старообрядцы, а за нимъ сняли шапки и перекрестились всѣ. Данило увидѣлъ на обнаженной головѣ атамана густыя русыя кудри.