-- Братцы!-- громко крикнулъ Стенька,-- люди православные, казаки! Бросили мы сейчасъ въ Яикъ человѣка, а съ нимъ и бабу. Смерть приняли тѣ, кто заслужилъ ее! Негоже удалымъ казакамъ оставлять въ куреняхъ бабъ да дѣтей малыхъ, а на чужой сторонѣ дѣвокъ сманивать! То-же будетъ всѣмъ, кто такое дѣло учинить вздумаетъ! Ладно-ль я говорю?
-- Ладно!-- мрачно загудѣла толпа.
-- Гоже-ли казаку къ бабьему сарафану пришитымъ быть?
-- Негоже, знамо...
-- Такъ пусть рѣка ихъ возьметъ...
Тяжелыя осеннія волны Яика навсегда сомкнулись надъ головами казака и дѣвушки; ихъ бросили въ воду въ мѣшкахъ съ камнями на шеяхъ...
-- Ну, теперь у кого до меня есть дѣло -- подходи. Распорядись, Иванъ.
Къ ногамъ атамана сложили нѣсколько мѣшковъ съ награбленной добычей. Ивашко Черноярецъ, эсаулъ Разина, всѣмъ распоряжался. Онъ разбиралъ и раскладывалъ звѣриныя шкуры, пестрыя ткани, татарскіе халаты, кривыя сабли и деньги, отнятыя у кочевавшихъ подъ Астраханью татаръ и на турецкой галерѣ возлѣ Терека. Узнавъ о положеніи своихъ старинныхъ недруговъ -- татаръ, калмыки тотчасъ же явились къ Яику, чтобы завести здѣсь выгодную мѣновую торговлю, и за сокровища казацкія содержали ватаги удалыхъ, отдавая имъ мясо и молоко.
Львиная добыча награбленнаго по праву принадлежала атаману. Но Стенька съ презрѣньемъ оттолкнулъ ногою груду блестящихъ украшеній и золота, и все это со звономъ разсыпалось.
-- Иванъ,-- сказалъ сурово атаманъ,-- много разъ я сказывалъ и тебѣ, и всему кругу казацкому, что я такой-же казакъ, какъ и вы всѣ, что я равенъ вамъ. Скажите мнѣ сейчасъ: "Уйди, Степанъ, есть у насъ на примѣтѣ другой атаманъ, лучше тебя",-- и уйду я, и служить ему стану, какъ вы всѣ. Не должно быть между нами богатыхъ и бѣдныхъ, не то недалеко будетъ до баръ и холоповъ, и тогда прости-прощай наша воля-матушка! Ладно-ли я говорю?