Княжичъ недовольно поджалъ губы и кисло протянулъ:
-- Дальше, Настя, сказку...
-- Ну, вотъ, проснулся князь-бояринъ и нашелъ вдовицу, какъ во снѣ видѣлъ, и спрашиваетъ: "А и скажи ты по правдѣ и по истинѣ, откуда ты родомъ, а и какъ тебя величать по имени и по изотчеству?"
Княжичъ слушаетъ плохо; онъ думаетъ о Стенькѣ Разинѣ съ рогами и хвостомъ и въ брильянтовой шапкѣ, о новой лодкѣ и новомъ самострѣлѣ, объ алмазныхъ горахъ, что сыплетъ изъ рукава всемогущій Стенька, о конѣ, на которомъ будетъ ѣздить завтра, и голова его дѣлается тяжелой, а вѣки слипаются. Голова его клонится на плечо Насти, пухлыя губы смѣшно оттопыриваются впередъ, и онъ сопитъ... Нянька, крестя, поднимаетъ его и уноситъ въ сосѣдній покой, чтобы потомъ снова дремать на лежанкѣ.
Встала Настя и пошла къ сѣннымъ переходамъ, откуда слышно все, что дѣлается внизу, въ повалушѣ {Новалуша -- палата для пировъ и пріема гостей. Она соединялась переходами съ жилыми хоромами.}. Изъ повалуши неслись громкіе голоса. И Настя, и нянька Пахомовна, подошедшая послушать, узнали голосъ князя Семена Ивановича Львова, закадычнаго пріятеля князей Прозоровскихъ. Онъ говорилъ о Стенькѣ Разинѣ, засѣвшемъ подъ Астраханью въ Болдинскомъ устьѣ и переполошившемъ весь городъ. Для переговоровъ съ нимъ дядя Насти, воевода, послалъ князя Семена Ивановича.
Князь Львовъ говорилъ:
-- Чудны дѣла Твои, Господи, и не вѣдаю, гдѣ премудрость Твоя! Ни отъ кого не стерпѣлъ бы я той обиды, что стерпѣлъ вчера отъ проклятаго Стеньки Разина. Ужъ въ другой разъ уволь меня, другъ Иванъ Семеновичъ!
-- Да ты не томи, говори толкомъ,-- торопилъ Прозоровскій, а за нимъ и всѣ гости загалдѣли:
-- Удалось тебѣ, князь, отъ него что получить?
-- Хороши были поминки?