-- Хороши! Чтобы ему они на томъ свѣтѣ отлились угольками!
-- Ну, ужъ, князь, что тароватъ Стенька,-- этого отъ него не отнимешь...
-- Что говорить!
-- И то, тароватъ,-- сердито засмѣялся князь Львовъ. Пришелъ это я вчера вечеромъ къ нему на стругъ; сидитъ онъ на бочкахъ, коврами крытыхъ, какъ будто царь-государь на тронѣ, а у ногъ его -- княжна персидская тихонько пьетъ медъ затѣйница да сахарнымъ пряничкомъ закусываетъ- откуситъ и броситъ, и новый зачнетъ. А на ногахъ у нея штаны алые и сапожки съ носами, вверхъ закрученными, серебромъ шитые. Сидитъ, головой качаетъ и Стенькѣ смѣется, а Стенька косы ея вокругъ пальца закручиваетъ, а косы-то черныя-черныя... Сталъ я улещать Стеньку, чтобы отдалъ онъ пушки, какія забралъ на Волгѣ и на Яикѣ, отпустилъ всѣхъ служилыхъ людей и отдалъ великому государю всѣ дары и всякое награбленное добро и всѣхъ полонныхъ людей шаховыхъ {Подданныхъ персидскаго шаха.} земель. Всѣ казаки ѣдятъ, пьютъ, веселятся; морды у нихъ красныя, глаза на лобъ вылѣзаютъ, винища -- сколько душѣ угодно; казны -- тоже видимо-невидимо: и камка, и парча, и ковры... Господи!
-- А у тебя ужъ глаза и разгорѣлись?-- засмѣялся воевода.
-- Тутъ разгорятся. Усадили меня казаки, пьютъ, угощаютъ. А Стенька отвѣтную рѣчь мнѣ держитъ: "Сказывалъ я тебѣ, князь, отдано мною все, что было можно: государю великому билъ челомъ островами, что завоевалъ саблею у персидскаго шаха. Тебѣ далъ поминки изрядныя, еще струги отдамъ -- числомъ тринадцать морскихъ струговъ, и пушки отдалъ, какія могъ, а на прочемъ не обезсудь." Я сказалъ ему, что слѣдуетъ сдѣлать перепись всему войску казацкому. Усмѣхнулся Стенька. "По нашимъ, говоритъ, казацкимъ правамъ не повелось перепись дѣлать: ни на Дону, ни на Яикѣ того не было, и въ государевой грамотѣ того не написано, что вы, воеводы, хотите. А также и того не написано, чтобы намъ рухлядь {Рухлядь -- имущество, добро.} нашу и пушки отдавать. И персамъ скажите: могутъ выкупить своихъ полонянниковъ, а безъ выкупа не отдадимъ. Только ее не отдамъ". Тутъ онъ усмѣхнулся и кивнулъ головою на персидскую княжну. И была на Стенькѣ шуба златоглавомъ персидскимъ крытая, соболей -- тьма... Глянулъ я, ажно духъ замерло: на комъ надѣто такое богачество! На ворѣ, разбойникѣ! И сказалъ я ему: "Далъ бы ты мнѣ, атаманъ, свою шубу". Засмѣялся воръ:-- "А и жаденъ же ты, князь, что попъ. Вѣдомо тебѣ, какъ шуба мнѣ досталась? Убилъ я человѣка, и шубу съ него снялъ." Говоритъ и смѣется. Такъ бы я его и убилъ въ тѣ поры. А самъ я говорю: "Знаешь, атаманъ,-- не надо и нами пренебрегать: вѣдь мы можемъ для тебя на Москвѣ и доброе и злое сладить." Сказалъ я это, а теперь и самъ не радъ... Захохоталъ Стенька, крикнулъ товарищамъ: "Братцы! А что, не пожаловать ли князю шубу съ моего плеча атаманскаго?" И только сказалъ, засмѣялись всѣ, такъ гулъ и пошелъ по рѣкѣ далече... Скинулъ Стенька шубу и бросилъ мнѣ на руки, да, не глядя, вымолвилъ, точно, я былъ его холопъ вѣковѣчный: "Возьми, братъ, шубу, только бъ не было съ ней шуму!..."
За столомъ громко смѣялись. Нѣкоторые изъ гостей называли шопотомъ князя Львова "холопомъ Стеньки". Воевода дразнилъ:
-- Съ шубою, другъ Семенъ, съ атаманскаго плеча... съ шубою!
Князь Львовъ хмурился, но остался дольше всѣхъ гостей. Многое хотѣлъ онъ разсказать воеводѣ наединѣ о Стенькѣ Разинѣ. Было обоимъ боязно, какъ станутъ говорить на Москвѣ обо всѣхъ поблажкахъ, что даются вездѣ атаману разбойниковъ. Говорилъ онъ о какой-то красавицѣ Машѣ, съ мельницы, что получила полную кису денегъ, лишь бы приворожить Стеньку и уговорить его распустить свою ватагу, а самому остаться мирно жить въ Астрахани. Тогда легко было бы его свезти въ кандалахъ на Москву. Не погладятъ по головѣ астраханскаго воеводу, какъ узнаютъ про пиры да гульбища вмѣстѣ съ воровскими казаками. Но и Маши Стенька не послушался, а по ней-ли не сохла астраханская молодежь?... Далеко за полночь тянулась бесѣда князя съ воеводою, и остался князь у воеводы ночевать...
Возвращаясь въ свѣтелку, нянька, усмѣхаясь, говорила Настѣ: