-- Меня крестили,-- гордо сказала дѣвушка и показала маленькій мѣдный крестикъ, болтавшійся у нея на шеѣ.
-- Крестили, а поминаешь поганыхъ кереметей...
-- Тс!-- прошептала черемиска испуганно,-- развѣ въ тайболѣ можно смѣяться надъ кереметями? Кереметь можетъ высосать всю кровь. Я вѣдаю,-- грустно добавила она и покачала головою,-- и у меня онъ за то унесъ таланъ {Счастье.}. Въ лѣсу нельзя громко смѣяться. Лѣсъ самъ шумитъ и не любитъ, когда ему мѣшаютъ. Я вчера курила Кереметю смолистой головней и молилась: "Кереметь, березовый Кереметь, не пей моей крови, не соси моего сердца... дай мнѣ годочекъ счастья... одинъ годочекъ".
-- Большой грѣхъ творишь ты, дѣвушка...
-- Грѣхъ?-- прошептала Кявя и робко покосилась на кольцо темныхъ елей,-- а мать сказывала мнѣ передъ смертью, будто грѣхъ не почитать лѣсъ...
Она вздохнула и посмотрѣла на высоко поднявшееся солнце.
-- Скоро придетъ отецъ. Пойдемъ со мною: надо ему обѣдъ готовить...
Кявя потащила охапку хвороста въ маленькую амбарушку, служившую для Апши лѣтомъ столовой и кухней. Скоро въ очагѣ подъ котломъ ярко запылалъ огонь. Кявя чистила бѣлку, которую должна была спечь въ золѣ къ приходу отца, и жалобно говорила:
-- Какая бѣда! У Кявы ничего нѣтъ для Данилы! Вѣдь русскіе не ѣдятъ бѣлокъ и зайцевъ, какъ мы.
Данило показалъ черемискѣ на туго набитую котомку.