-- Какъ ушелъ я изъ Москвы, злость во мнѣ кипѣла великая. Захотѣлось разгуляться на волѣ, показать свою силу богатырскую, дать отместку лиходѣямъ окаяннымъ, что губятъ насъ, холоповъ безчастныхъ, беззаступныхъ... Много было на Низовыхъ земляхъ погулено, подъ Татарами {Земли, граничащія съ южными степями.} людей загублено... Никого я не жалѣлъ, хотѣлъ одного: забыть Москву и срубъ у Троицкой башни, забыть очи дѣвичьи, что укоромъ и скорбью мнѣ душу выжгли... И точно: сталъ забывать; -- привольна была моя жизнь въ тѣ поры. Выйдешь въ степь весною, гдѣ ковыль шумитъ, серебромъ переливается; въ травѣ цвѣты цвѣтутъ лазоревые, а по балкамъ алые да желтые {Тюльпаны.}, слышишь, какъ дышетъ земля, а пташка Божія въ кустахъ сладкой пѣсней разсыпается... Вверху небо синее-синее, и степи конца-края нѣтъ, и съ небомъ она сходится... Есть гдѣ душѣ разгуляться и Бога славить... Вотъ въ такіе дни весенніе, да за чаркой зелена вина, да за пѣсней забывалъ я Москву и срубъ Троицкій...
-- А зачѣмъ въ монастырь ушелъ?-- спросилъ Стенька.
По лицу Жемчужного промелькнула тѣнь.
-- Забывать я сталъ Марину, атаманъ. Былъ я тогда на Радѣ, и Соколъ не разлучался со мной. Шалили мы по Волгѣ и по Дону и немало каравановъ ограбили. Зимою было не такъ прибыльно: не всякій зимней стужей въ путь-дорогу пустится. Только разъ намъ какъ будто посчастливилось...-- Данило криво усмѣхнулся, и въ глазахъ его мелькнуло выраженіе глубокой тоски.-- Попался намъ большой бояринъ. Ѣхалъ онъ въ Самару, въ свою вотчину и много везъ съ собой рухляди. Было на немъ смирное {Платье темныхъ цвѣтовъ, которое долженъ былъ носить всякій опальный бояринъ.} платье; должно, въ опалу попалъ въ Москвѣ-то. Плохо помнится, какъ напали мы на боярина, какъ возокъ опрокинули, какъ его самого прикончили. Было насъ не мало, и не могли противъ насъ устоять людишки боярскіе. Да и не очень они намъ перечили: рады были въ вольные казаки попасть... Прикончили мы и старую боярыню, что изъ возка къ намъ съ плачемъ выпрыгнула... Не помня себя, рубилъ я направо и налѣво... Было темно; въ потемкахъ ударилъ я пищалью {Пищаль -- родъ длиннаго ружья.} кого-то и слышалъ, какъ изъ возка кто-то тоненькимъ голоскомъ закричалъ, да такъ, что у меня сердце захолонуло.-- Высѣкъ я огонь, зажегъ фонарь... На меня изъ возка глянуло личико молоденькое,-- лѣтъ тринадцать той боярской дочкѣ было, не больше; очи у нея были синія и безгрѣшныя, какъ цвѣты весенніе... Глядѣла она на меня и не съ сердцемъ, а со скорбью великою и точно дивилася: какъ я на нее могъ руку поднять... И была она похожа на Марину, до того похожа, что сердце мое упало, будто съ того свѣта она ко мнѣ пришла укорять и спрашивать: за что ты опять убилъ меня? Вѣдь разъ уже убилъ безстыднымъ помысломъ... И глядѣла на меня дѣвочка и все кричала тоненькимъ голоскомъ таково жалобно: "матушка... матушка"... И глазъ она не закрывала... А со лба ея кровь тоненькой ленточкой бѣжала... Взялъ я ее на руки и снѣгъ сталъ прикладывать, и побѣлѣло ея личико, а губы стали синѣть... и дышала она трудно, а къ утру померла. Я все, какъ на духу, говорю тебѣ, атаманъ. Померла она тихо, какъ святая. Одинъ я съ нею былъ въ полѣ и слышалъ, какъ въ заросли недалече воютъ волки. Казаки всѣ ушли, меня высмѣявши, одинъ Соколъ остался, прилегъ и ругательски ругался, что я не брошу боярышню. Я молчалъ. Когда же умерла она, я сложилъ ей руки на груди и сталъ раскапывать мерзлую землю,-- не могъ я ее волкамъ оставить на съѣденье. Трудно было копать, но ничего, выкопалъ... И Соколъ, хоть ругался, а помогъ мнѣ. Положилъ я въ могилу боярышню, зарылъ, а мятель сразу закидала ее сугробами, что песками сыпучими. Разрубилъ я пищаль и сдѣлалъ изъ нея крестъ и поставилъ у боярышни въ головахъ, потомъ на колѣни сталъ и въ землю поклонился; "прости, молъ, меня, ангелъ Божій..." И думалъ, что-нибудь скажетъ мнѣ изъ земли покойница. Но ничего не сказала она; только на душу мнѣ камень положила... А Соколъ на коня садиться торопитъ. Я и Соколу въ ноги поклонился: "Прости, говорю, въ чемъ передъ тобою виноватъ, и отнеси отъ меня поклонъ всему казачеству. Ухожу я отъ васъ". Не повѣрилъ Соколъ, а я сѣлъ на коня, натянулъ поводья, да и былъ таковъ. Ушелъ я въ монастырь свои грѣхи отмаливать.
Онъ помолчалъ и продолжалъ устало:
-- Пришлось намъ съ Соколомъ нежданно-негаданно свидѣться, и заманилъ онъ меня въ путь-дороженьку, на волю. Опротивѣла мнѣ келья. Присталъ я къ тебѣ... И опять вернулась ко мнѣ сила прежняя, только одно мнѣ невмоготу: на дѣтей и бабъ рука не подымается. Слабъ я съ ними. Не могъ отогнать отъ себя я черемисскую дѣвушку, пока не спровадилъ ее въ скиты на Керженецъ; оттого дрогнуло мое сердце, какъ сказалъ ты мнѣ, что до боярышни въ воеводскій теремъ добраться можно... Очи, вишь ты, у той боярышни синія да ясныя, коса длинная, русая, и глядитъ она, словно горленка невинная, и въ лицѣ у нея скорбь смертельная... Какъ гляжу я на такія очи, на душѣ у меня печаль просыпается; тоска сердце мутитъ. Таковы очи были у Марины-горятинушки; таковы очи у той боярышни, что уложилъ я спать въ сугробахъ надъ Волгою...
Онъ поникъ кудрявой головой. Стенька Разинъ долго молчалъ, точно раздумывалъ, потомъ тяжело вздохнулъ, и тотъ вздохъ гулко отозвался на просторѣ рѣчномъ, далеко откликнулся въ камышахъ густыхъ, охнулъ въ крутыхъ желтыхъ пескахъ. Не узналъ Данило голоса атаманскаго, столько въ немъ было боли и горечи:
-- Экъ ты жалостливъ, Данилушко, словно изъ тѣста душа твоя слѣплена! Пожалѣлъ кого?-- дочь боярскую, а какая въ ней кровь -- забывается... Родилась она въ холѣ да въ радости; ростили ее людишки подневольные:, упадетъ дитя малое,-- за него плетка нянькѣ полагается, загруститъ красавица -- ея тоска на сѣнныхъ отливается... Ея батюшка былъ бояриномъ; ея дядюшка воеводою; оба пили, небось, кровь холопскую,-- дешева та кровь для боярина...
Тутъ вскочилъ Стенька, выпрямился; засверкали огнемъ очи его. Крикнулъ громко онъ, погрозивъ кулакомъ въ ночь черную:
-- Будьте прокляты, лиходѣи всѣ... А теперь ты послушай мою пѣсню невеселую. Жилъ я мирно съ двумя братьями и пошелъ старшой на службу царю московскому, доброй волею, по охотѣ своей... Въ тѣ поры былъ походъ противъ ляховъ злыхъ. Сталъ проситься братъ у князя Долгорукова: "отпусти насъ, казаковъ, на родину, захотѣли мы вернуться на тихій Донъ". Отказался князь, разгнѣвался... Тутъ мой братъ ушелъ домой безъ дозволенія, и ушелъ онъ со всей вольницей... Ну, догнали казаковъ слуги царскіе и вернули всѣхъ силою. Осудили на смерть брата старшаго, наградили его хоромами,-- двумя столбами съ перекладиной...