Стенька понизилъ голосъ почти до шопота:
-- Вотъ въ тѣ поры мы съ братомъ Фролкою поклялися предъ иконою отомстить всѣмъ лиходѣямъ злымъ. И клялись мы бить племя боярское, выводить его, какъ траву сорную, выводить съ корнями и вѣтками... Оттого не жалко мнѣ отродья боярскаго:, оттого про меня слава далеко идетъ: нѣтъ страшнѣе для бояръ Стеньки Разина.
Онъ положилъ руку на плечо Данилѣ.
-- И думаю я часто думушку, что настанутъ скоро на Руси иные дни, когда всѣ будутъ равны, какъ у насъ на Дону, когда ни у кого не будетъ богачества, но за то не будетъ и нужды лихой. И случится то, когда удастся Стенькѣ Разину со всѣмъ боярствомъ на Руси расправиться... И за это, Данилушка, не пожалѣю я сложить головы своей...
Онъ широко улыбнулся и ударилъ въ ладоши:
-- Гей, вы, дѣтки, собирайтесь къ атаману на кошму! Тащите гостинцы астраханскіе! Заведемъ пѣсни веселыя, устроимъ себѣ проводы!
Высоко сіяли свѣтлыя звѣзды, и луна золотила могучую гладь рѣки... Было все тихо и чуть шевелились и шептались между собою грустные камыши... Казацкая вольница пировала на кошмѣ своего атамана. Много было уже съѣдено; много было выпито; много спѣто пѣсенъ. Соловьемъ заливался Соколъ:
Ой, жги, жги, говори!
Рукавички сафьяновыя!
Соколъ былъ совсѣмъ пьянъ и едва держался на ногахъ. Ударяя въ накры {Накры -- бубны.}, онъ топоталъ на одномъ мѣстѣ, раскачивался и пѣлъ хриплымъ голосомъ: