-- Ой, жги, жги... охъ, не могу! Моченьки, братцы, не стало!
На кошмѣ былъ разостланъ громадный пестрый коверъ, а на томъ коврѣ сидѣла персидская княжна Зара. Опиралась рукою она на шкуры собольи, а голову положила на колѣни къ атаману. Полузакрыты были ея утомленныя очи; черной и густой бахромою спускались на щеки длинныя рѣсницы; а изъ-подъ алыхъ губъ сверкали, какъ бурмицкія зерна, ровные и блестящіе зубы... Вокругъ широкихъ бедеръ легли складки шелковыхъ шароваръ... И при свѣтѣ луны и тусклаго фонаря золотомъ переливалось шитье на ея груди, и ярко блестѣли въ этомъ шитьѣ самоцвѣтные камни...
Она много плакала, когда попала въ плѣнъ къ казакамъ, тосковала объ отцѣ и родномъ городѣ, боялась грубаго голоса атамана; пугала ее и звѣрская расправа казаковъ, ужасъ и разоренье, что несли удалые съ собою. Потомъ она стала думать, что отъ Стеньки зависитъ ея свобода и свобода ея брата, и въ хитрой женской душѣ шевельнулась мысль покорить сердце грознаго атамана, опутать своими чарами, какъ золотой цѣпью. Свобода, свобода! Сколько ночей напролетъ мечтала она о ней, какъ грёзилась ей родная земля и родное бирюзовое небо... Бережно, кропотливо принялась княжна вить золотыя путы Стенькѣ, но скоро запуталась въ нихъ сама. Могучій атаманъ покорилъ сердце персіянки, потому что она родилась рабою и могла любить только, трепеща передъ повелителемъ, какъ раба. И знала она теперь хорошо, что уже не уйдетъ отъ Стеньки, еслибъ онъ даже предложилъ ей свободу. Забыла княжна о своей родинѣ; ея родиной стала родина Стеньки Разина, она хотѣла жить только тамъ, гдѣ жилъ онъ. Тогда Зара сузила кругъ своихъ желаній и стала мечтать только о свободѣ своего брата. Она поручитъ ему передать отцу бирюзовыя четки съ большимъ узломъ на концѣ и поклонъ роднымъ мѣстамъ. Она будетъ жить и умретъ возлѣ Стеньки. Слышала Зара, что у него есть гдѣ-то въ Донской землѣ жена, но объ этомъ она не тужила: развѣ мало женъ было у ея отца, а еще больше ихъ было у шаха...
Видѣла Зара, какъ при взглядѣ на нее загорались глаза атамана, замѣчала, что голосъ его становится нѣжнымъ, когда произноситъ ея имя, и она твердила нараспѣвъ, сладко и нѣжно, единственное русское слово, которому успѣла научиться, и придавала этому слову особенный смыслъ:
-- Гаспадынъ... гаспадынъ... гаспадынъ...
Хороша была свѣтлая ночь. Вверху и внизу дрожало золото звѣздъ... Хороша была голубая лунная ночь, и отъ рѣки вѣяло чудной свѣжестью. Уныло сидѣлъ на корточкахъ молодой персъ Шабынь-Дебей, нахлобучивъ на самые глаза баранью шапку. Бѣшено звенѣли и падали чарки.Казаки смѣялись пьянымъ смѣхомъ, а Зара ласково думала:
-- Подожди, милый братъ Шабынь-Дебей, скоро ты будешь свободенъ... А сестра твоя останется здѣсь... Гаспадынъ...
И уста ея улыбаются...
Въ разгаръ буйнаго веселья метнулся въ полосу свѣта Соколъ; былъ онъ пьянъ и красенъ отъ вина, едва держался на ногахъ, и языкъ его заплетался.
-- Славно ты насъ училъ уму-разуму, атаманъ!-- крикнулъ онъ.-- Славно чинилъ надъ казаками судъ и расправу! Негоже, говорилъ ты, казаку съ бабой возиться, и за то казнилъ товарищей, а теперь самъ позабылъ, что тебя на Дону жена съ дѣтьми дожидаются...